По альбертской деревенской привычке машину женщина не запирала. Не принято, видите ли, в альбертских степях. Ну и дождалась. Кто-то – неизвестно пока, местный или иногородний бомж, скорее всего, бомжиха – позарился на жакетик и торбочку, гармонирующую по цвету. Жакетик унес, а торбочку выпотрошил и бросил. Не понравилось, видимо, что пепел с подкладки не отряхивается никак.
Бедная мать, когда телевизионщики ее для новостей снимали, едва слезы сдерживала. Ужас, нелепость, но с другой стороны… Тот, кто крал, скорее всего, надеялся в сумочке кошелек найти, а не человеческий пепел!
Машину-то запирать надо. Или хотя бы оставленные вещи газетой прикрыть, не устраивать ворам искушений.
Дежурство только началось. Констебль Луис обходил аэровокзал дозором. Происшествий пока никаких.
– Корова! Ты моя хорошая, встречаешь? – Клод издевался, Клод смотрел на Элайну сверху вниз, как кот на пойманную мышь, могучей лапой прижатую к земле.
Толстуха Элайна и дрожала, как мышонок. Она нестерпимо хотела в туалет, хотела есть и спросонья не вполне понимала происходящее. Откуда здесь Клод? Она же еще не в Монреале?
– Так-так… Ну, пойдем, Корова, пообщаемся. Ты небось соскучилась по мне? Признавайся, соскучилась?
Он крепко взял ее за руку выше локтя так, что сквозь рукав куртки она ясно почувствовала его сильные пальцы – клешни, вцепившиеся мертвой хваткой. Как те наручники, которые ей в полиции надевали. Он подхватил Элайнину сумку и двинулся вперед, точнее, назад, к подоконнику, возле которого Элайна так чудно провела ночь и от которого только что отошла. И вот она уже передвигается вместе с Клодом как под ручку. Отстать от него невозможно. Если Элайна не будет передвигать ноги, он потащит ее силой, как дорожный баул, как строптивую и неудобную в переноске дорожную кладь, как неодушевленный предмет. От движений боль внизу живота резко усилилась, мочевой пузырь разверзся, и по ногам Элайны полилась сильная горячая струя. Она шла, и каждый шаг ее отпечатывался на полу грязной бесцветной лужицей. Она шла под конвоем, умирая от страха и стыда, но все-таки дошла до стены живой. Струя не иссякала. Озеро с домашним знакомым запахом медленно подплывало к ботинкам Клода. Он посмотрел вниз, на это озеро, поднялся взглядом по мокрым джинсам Элайны, заглянул в ее отсутствующие глаза:
– Ты что, описалась?
Она не смела ни отвернуться, ни отвести зрачки, слишком хорошо помнила – он этого не любил. Когда Клод в гневе, первое, что он делает, – жрет взглядом ее глаза. Вампир! Он не кровь пьет, а ее страх – материальный, тягучий, мерзкий и желтый, как гной. Почему желтый?
Из глаз полились слезы, по ногам стекали остатки панических струй. Ей стало легче. Вытерла лицо рукавом. Клод протянул ей бумажный носовой платок, новенький, в порванной пластиковой упаковке. Она благодарно взяла. Она уже была ему благодарна! За то, что не убил сразу, за то, что, может быть, сейчас накормит… Она корова. Можно ее на мясо забить, можно травой кормить и молоко доить. Опять полились слезы, но теперь она плакала иначе, по-старому, как в Монреале. Затряслись губы, железки под подбородком наполнились то ли соком, то ли горечью и тут же остро заболели. Глаза Элайны закрылись, пропуская сквозь короткие, редкие, жалкие, совершенно не коровьи ресницы горячие слезы. Горячие, как только что закончившаяся моча. Рот широко раскрылся в беззвучном всхлипе, внутри и по краям рта сверкнула, заискрилась слюна. Когда губы соединились, в их углах уже лежали белые сугробы сбитой в пену слюны. Пузырчатые. Клоду стало противно.
– Чё так опаршивела? – спросил он и разжал клешню.
– Покорми меня. Я очень голодная.
– Пошли.
И они пошли. Клод шел широким шагом впереди. В одной руке нес Элайнину сумку, другой сжал до посинения ее ладонь, мокрую от слез и соплей: не побрезгал. На описанные джинсы Элайны никто не обращал внимания. Мало ли почему у человека штаны мокрые? Много причин может быть. Никто, кроме Клода, ее позора и не заметил. Проедет поломойный агрегат, залижет вонючие лужи мокрыми щетками, дезинфицирует. И опять – красота, чистота, сияние.
Пришли в «Макдоналдс». Здесь же в аэропорту. Запах еды! Еда! Кофе, бургеры, булочки… Клод и сам, видно, голодный был. Много взял, щедро. Луковые колечки в тесте – две большие бумажные лоханки, картошка «фрэнч фрайс» – две большие бумажные лоханки, двойной бургер каждому. И кофе.
Элайна пришла в себя. Клод тоже повеселел. Под столом руку ей на колено положил.
– Ну, – сказал добродушно. – Ну, не сука ты? Не просто воровка, а подлая воровка. Я тебя кормил-поил, а ты меня же и обворовала. И на велфер настучала. Вернемся в Монреаль, скажешь, что это не ты звонила, что это розыгрыш был. Поняла?
Элайна кивнула.
– Порошок цел? С тобой? В сумке?
Клод поставил Элайнину сумку себе на колени, расстегнул молнию, стал рыться в тряпках.
– Где? – поднял на нее уже злые, стремительно свирепеющие глаза. – Говори, где?!
– Продала, прожила…
– Все?! Врешь. А ты, кстати, почему в аэропорту?
– Я?
– В такую-то рань… Здесь, значит, спала.
– Я так просто…
