Эстер тоже Элайну кормила. Обильно. Худеть не уговаривала – не Нонна. И еда была как у мамы. Русская. Еда Элайниного детства. Винегрет. Суп из цветной капусты со сметаной, сосиски с гречневой кашей. Чай с конфетами «Мишка косолапый». За первые же полтора дня, проведенные в Монреале, Элайна отъелась, объелась, разленилась. Отогрелась душой. Какая она все-таки идиотка-перестраховщица, Клодом запуганная. Могла сюда еще в ноябре из Калгари перебраться. Хорошо, что хоть сейчас.
Говорили Эстер и Элайна часами, будто две сестры встретились после долгой разлуки. Две близкие родственницы. Однажды в жизни Эстер подобное уже было. В шестьдесят девятом году впервые в жизни она поехала с мужем в Нью-Йорк на огромной и длинной ярко-красной машине с узенькими серебряными крылышками и серебряным зверем на капоте. Эстер, совсем девчонка, на бензоколонках все смотрелась в эти крылышки как в зеркальца, прихорашивалась. В Нью-Йорке она встретились с двоюродной сестрой, толстой Басей, уехавшей в Америку из Польши в тридцать втором году. Говорили на смеси английского и идиша. Языки, и тот и другой, были у Эстер на ту пору весьма убогими, но понимали они с Басей друг друга абсолютно. И много плакали.
То же самое получалось сейчас. Молодая Элайна – вместо молодой Эстер, старая Эстер – вместо старой Баси. Говорили на смеси английского с русским. Понимали друг друга абсолютно. И много плакали.
Разговор, забредая в разнообразные ниши и коридоры, все время возвращался к одному: каким образом сны Эстер связаны со смертью Нины?
Эстер разговаривала с Элайной, но будто к самой себе обращалась. Вслух додумывала мысль, которая давно не то чтобы беспокоила ее, но требовала окончательного принятия.
Про Нинину смерть в момент триумфа ее внука на льду Эстер знала теперь все, что только можно было знать. Нонна добросовестно, как она выражалась, «рыла» в Интернете. Нароет, распечатает и Эстер привезет. Рада-радешенька – повод есть, не с пустыми руками едет! И вот что Эстер надумала.
Нина имела выбор. Вернуться в этот мир или уйти в иной. Как такой выбор может выглядеть, Эстер понятия не имеет, но выбор у Нины был.
Если б Нина не умерла, если б оставалась между жизнью и смертью до той поры, как парамедики приехали, они б ее, может, и вытащили бы, как утопающего из проруби, «баграми да веревками» современных шоковых терапий и прочего. Но она бы так и просидела полутрупом на стуле все минуты Майклова выступления, сколько там этих минут было… А как отказалась от возвращения к жизни, так сразу другие возможности и обрела. Душа могла, из тела выйдя, лететь куда ей угодно, хоть в Африку – с любимым человеком проститься. Дается душе такое право, наверняка дается. Точно никто знать не может. Как помрем, так узнаем.
Элайна сидела напротив, бледная, рыхлая, благодарная. Вот и у нее, у Элайны, родной человек в жизни образовался. Мать гнобила приказами, запретами, неприятием слабостей, а эта женщина добра по определению. Принимает как есть. Не критикует, только печалится: бросила б ты, девочка, пить… И все чушь какую-то городит душещипательную про материну душу. Да разве она материну душу знала? Она маникюр ей делала, пальцы ее знала. И ногти. А душа значительно глубже спрятана. Но вот ведь мать ей, Эстер, чужому человеку, снится, а Элайне, родной дочери, нет.
Правда, Элайна снов не помнит. Может, и снилась мать, но до дочери достучаться невозможно. Тогда она чайкой в окно Эстер стучаться принялась, стекло разбила, в спальню влетела. Вокруг клюва – капельки крови от напряжения. Трудно с того света до окна дотянуться и стекло разбить. Но разбила. А зачем? Эстер считает, что Нина помощи ее просила. Чем Эстер может помочь? И кому?
Да вот же… Ясно чем… Вот этим самым разговором. Ясно кому… Элайне. Что-то самое на свете важное Эстер вбивает-вколачивает в воск Элайниных мозгов. Так настойчиво, так убежденно, так до грубости яростно, будто обещание исполняет, которое было дано умершему человеку. Не выполнить нельзя.
Эстер опять поставила чайник: всухую сидеть не станешь. Лучше чай пить, чем водку.
– А знаешь ли ты, дорогая, что я думаю?
– Что?
– Знаешь, как оно сработало? Это облако, понимаешь?
– Какое облако?
– Когда человек умирает, его душа превращается в облако. Облако держится метрах в полутора над землей. Нина-то потому и выбрала умереть, чтобы в это облако превратиться. И сразу вокруг Майкла расположилась. Невидимым облаком, понимаешь?
Элайна молчала. Смотрела на Эстер удивленно. Почти испуганно. С ума старуха спятила? Что за страсти на ночь? Даже неприятно.
– Мальчик-то твой потому вдруг великим фигуристом сделался, что он в любящей душе парил. Именно что парил. Как птица. Даром, что ли, вы все Чайками зоветесь?
– Я – Ив. Сокращение от Ивашкевич.
– И ты тоже – Чайка. Чайка не по Чехову.
– Чайка не по чему?
– Не по Чехову. Писатель такой был. Книжку написал. Книжка называется «Чайка».
– Ну и про что там?
– Про несчастья человеческие. Я в Нью-Йорке спектакль видела.
– А я ни разу в жизни в Нью-Йорке не была… И вообще нигде…
