Эпицентр мироздания – маленькая комната, даже и с окном (раньше здесь была детская, в которой несколько поколений фермеров нянчили своих младенцев), – был обставлен и оборудован так, как рисуют в рекламных проспектах. По стенам – «галерея образов». Платья на одинаковых дорогих вешалках (предмет особой гордости хозяйки). Напротив платьев – блузки, юбки и брючки. В торце – миллион глубоких и неглубоких ящиков для белья и причиндалов, стеллажи для свитеров. Обувь расставлена на полках, остроумнейшим образом размещенных вокруг окна с полуметровым подоконником. Шутники были здешние фермеры, зачем такое раздолье под окном? Может, вместо стола? Всю нишу окна закрывала роскошная а-ля театральная портьера-маркиза. Ярко-сиреневая. Овальное передвижное зеркало в раме из ненастоящего красного дерева на единственной, утонченной в середине и расширяющийся книзу и кверху полированной деревянной ноге. Другое вмуровано в крестьянскую дверь, тяжелую и без него. Старинные петли выдерживали. Дверь не покривилась, не скрипела. Клозет назывался «мон плезир» – мое удовольствие. У русской царицы Екатерины Второй где-то был павильончик с таким названием.
Нонна двинула занавеску в сторону, легчайшее прикосновение, сиреневый шелк колыхнулся, как живая сирень, и улетел на полметра. Конструкция крепления портьер – пустяк стратегической важности. Лакмусовая бумажка комфорта. Тысяча первое свидетельство Нонкиного вкуса и уважения к самой себе. Ладно, допустим, уважение ни при чем. Свидетельство практичного благоразумия, так годится?
Нонна приоткрыла окно, впустив холодный воздух вместе со снегом и ветром. С тоской посмотрела на драйвей – неужели опять чистить? Оказалось, что не надо! Вчерашней расчистки вполне хватит. Проехать можно. Теперь главный вопрос: что же надеть?
Клозет ломился. Последнее приобретение было уже из весенней коллекции, не по погоде еще, но Нонне до смерти хотелось надеть это маленькое красное платьице с завышенной талией и коротким рукавом. Из-за этого платья с Жаком был скандал: платье стоило шестьсот тридцать долларов. Всего! В этом платье Нонна становилась девочкой. Особенной. Странной. Взрослая и едва заметная порочность лица и юная безупречность пропорций. Алгеброй поверена гармония. Юбочка колокольчиком выше худых Нонкиных коленок сантиметров на десять. Наивная женственность, женственная наивность. Писк высокой моды.
Нонна приняла душ. Высушила волосы феном. Пригладила их щеткой так, чтобы темная челка, заведенная за ухо, казалась приклеенной ко лбу. Накрасила глаза, сделала из них бойницы средневекового замка. В замке пожар, в бойницах видны отсветы пламени. Надела новое платье и подошла к одноногому зеркалу. Да. Она выглядела как модель на первой странице нигде не продающегося, а только по почте рассылаемого избранным (таким, как Нонна) каталога «Холт Ренфрю. Весна».
Вздохнула: хороший наряд, но не ко времени.
Сунулась во всесезонные черные лосины и безымянный черный же свитер. Зато отыгралась на курточке. Короткий дутик тончайшего нейлона с соболем. Нейлон черный с бордовым переливом, соболь темно-бежевый, тоже с едва заметной бордовой искринкой-истерикой. Жаль, нету таких же манжет. Если бы были манжеты, всякий раз, когда Нонна поднимала бы руку, соболиная бордовая истерика умножала бы истерику того пожара, который бушевал в ее глазах – бойницах средневекового замка. Но манжет не было. Брунелло Кучинелли понимает больше, чем Нонна. А может, и нет… Нонна – дочь одного художника и падчерица другого художника. И сама особенная. Женщина-бабочка. Высокие сапожки на длинные ножки. Stuart Weitzman, черная замша со специальной пропиткой от снега, без каблука. Дешевка за четыреста долларов, по сугробам лазать. Сумочка по настроению – Miu Miu, облитая на прошлой неделе кофе с молоком в том самом «Дезжарденс», куда Нонна едет спасать… не подругу, конечно, приятельницу. Но какая разница? Едет же!
Гараж, драйвей, хайвей. Машина у Нонны (экстерьер, во всяком случае) в безупречном состоянии, но… «элантра» десятилетней давности! Какой все-таки Жак жмот. Ж. Ж. Скаредный, как все французы.
Элайна выскочила встречать серебристый знакомый автомобильчик на перекресток улиц Сент Катрин и Сент Урбен, встала, как договорились, у Роял-банка. Холод страшный. Элайна давным-давно околела, если б на улице ждала. Нонка, как всегда, опаздывала. Прийти ровно в назначенное время Нонка вообще не была способна, никуда и никогда. Хорошо, что мобильные телефоны есть. Подъезжая, позвонила: «Ну, сейчас, сейчас буду. Выходи». Элайна постояла еще минут семь – десять в тепле между стеклянными дверями банка. Глазами внимательно сканировала проезжающие автомобили. Потом вышла на мороз и ветер, прождала еще минут пять. Вот оно счастье, едет седая от инея «элантрочка хендай», а в ней улыбающаяся красавица. Нонка! Элайна юркнула в теплое чистое нутро автомобиля. Господи! Какая благодать-то!
Нонка конечно же не догадалась захватить из дома ничего съедобного. Зачем? Люди же, как бабочки, не едят. Порхают только.
