А потом началось наваждение. Утром следующего дня, когда Гриша уехал на работу, а Эстер осталась в доме одна, в дверь позвонили. Она открыла. На пороге стоял молодой, как теперь говорят, сексапил, пожалуй что и голубой. Не в смысле цвета лица (мороз все ж февральский), а в смысле ориентации. Во что был одет этот молодой, преувеличенно кадыкастый мужчина, Эстер не помнит. Во что-то спортивное. Он говорил по-французски, перейти на английский отказался. Эстер поняла – сепаратист. Говорил быстро, требовательно, непонятно о чем. Квебекских сепаратистов, как большинство монреальских русских, как большинство монреальских евреев, Эстер не любила.
Евреи, даже и родившиеся в Квебеке в каком-нибудь десятом поколении, дома говорили не по-французски, а по-английски. Русские же монреальцы, иммигранты из СССР или из бывшего СССР, в подавляющем большинстве приезжали в Канаду с английским. Их французский был на эмбриональном уровне. Французский приходилось вспахивать с нуля, как целину. Даже после государственных курсов КАФИ (где людям платят за то, что они французский язык изучают) неблагодарные иммигранты из России выбирали языком общения английский. Потому что французский якобы трудней.
Итальянцы, испанцы, румыны и «синенькие» – выходцы из бывших французских колоний в Африке – щебетали по-французски и презирали неблагодарных англофонов-неофитов: что вам английский-то? Тоже ведь неродной! Ленивы просто.
Шла невидимая война языков, в которую были втянуты все. Кроме детей и собак. Только дети и собаки в Монреале были по-настоящему, без предпочтений, двуязычны.
Эстер говорила по-русски и по-английски. И на идиш, на уровне «азохун вэй», то есть кое-как.
– Что я могу для вас сделать? – спокойно проговорила Эстер по-английски, вежливо перегораживая проход живой баррикадой повышенной маневренности, бюстом, животом и бедрами, не впуская пришельца, активно лезущего в дверь.
Внутри какой-то длинной французской фразы кадыкастый произнес имя – Элайна Ив. Еще одно слово, которое Эстер узнала в его тираде, это слово «велфер». Ах, вот вы откуда, дорогой товарищ! Эстер обрадовалась. Так бы сразу и сказали. Нет, Элайна Ив здесь не живет, но Эстер с ней видится и сообщит о вашем приходе.
– Странно, откуда они этот адрес узнали? – удивлялась Эстер, рассказывая маленькое утреннее приключение Грише.
Выяснилось, что Гриша нигде и ни с кем об Элайнином велфере еще не разговаривал и их с Эстер адреса не оставлял. Позвонили Элайне.
– Это Клод! – взвыла Элайна. – Он хочет меня убить!
Эстер сразу взялась за сердце. Сердце было под грудью слева, но справа почему-то болело больше. Что теперь делать? Забирать Элайну обратно и ставить под удар себя и свой дом? Или оставить ее в собачьей гостинице на съедение волкам?
– Откуда он узнал наш адрес? – Гриша допрашивал Элайну сам: Тёрочку надо беречь.
Тёрочка последнее время очень впечатлительная… последние лет двадцать. С тех пор как жизнь детей пошла под откос. Но ведь дети и внуки – все, слава богу, живы. Хоть и несчастны так отчаянно, так очевидно, что любящий отец и дед мог бы и повеситься. Но Гриша терпит. Вдруг жизнь как-нибудь да наладится? Может же такое случиться? Это было бы прелесть, что такое!
– Нонна проболталась. – Элайна поставила диагноз.
Верещать она перестала. Гриша даже удивился. Говорила спокойно, по-деловому. У нее даже как будто бы голос изменился. Или показалось?
Пожалуй, что и нет. Не показалось. Элайна и сама себе удивилась. Первая реакция на сообщение Эстер – привычный страх, раскачиваемый собственной же фантазией, истерика: ах, последний день Элайны настал! А потом как подменили Элайну. А чего бояться-то так? Самое страшное, что может случиться, – пырнет ее Клод ножом. Уже не тем красивеньким, который раньше всегда при себе носил. Тот красивенький Майкл (молодец!) у него отобрал. Другим каким-нибудь ножиком пырнет… Ага, как же… Не пырнет, побоится. Любил бы, ревновал бы, чувствовал бы хоть что-нибудь, тогда понятно. А у Клода-то какая мотивация? Самоутвердиться за счет трепещущей в страхе Коровы. А если Корова вдруг перестанет трепетать, тогда что? Тогда весь кураж испарится, вот что. А Уголовный кодекс, между прочим, каким был, таким и останется. Правда, в Канаде смертной казни нет, но Клод и в тюрьму не захочет. Ради минутного удовольствия вставить в Корову ножичек, многие годы неудобства терпеть?
Весь его, Клодов, интерес – в Элайнином страхе. Которого больше нет. Нет страха!
– Гриша, можно я вам перезвоню через пять минут? – спокойно и даже как-то безмятежно сказала Элайна. – Мне собакам только корм засыпать.
