Когда к нему приставал с поцелуями луч солнца, резвившийся в окрестных полях, оно благодарно сверкало прозрачным древесным лаком, которого вроде и нет вовсе – такой деликатный лак. То есть такой качественный. Когда маленький Пьер прыгал и бухался на широком кресельном сиденье, как на мини-батуте, могучие пружины встречали тельце мальчика стонами наслаждения. Пьер вырос. Пьеру уже четырнадцать лет, он больше не прыгает на кресельном сиденье, как на маленьком батуте. Пьер живет в специальном интернате для малолетних преступников. Ох… Нет. Не для малолетних преступников, а просто для детишек с трудными характерами. С которыми их родители справиться не могут. Папа Жак с утра до ночи занят своей франкоязычной журналистикой, а мама Нонна – женщина слишком уступчивая и не слишком здоровая. Интернат Пьеру на пользу. Он уже ведет себя гораздо-гораздо лучше… А Жак… Жак все чаще и чаще ночует в городе. Почти всегда…
– Это очень по-французски, – говорит по этому поводу Ноннина мама, москвичка, вдова одного художника и жена другого художника. И вздыхает.
– Француз, чего от него ждать-то? За еврея выходить надо было. Мужем… не поручусь, а отцом был бы хорошим, – говорит по этому поводу Эстер, старшая Ноннина подруга. И вздыхает.
– Меня муж разлюбил, – говорит по этому поводу Нонна. И вздыхает.
– Знаешь, Элка, меня муж разлюбил, – как ей показалось, вполне равнодушно произнесла Нонна. Просто так, чтобы гостью разговором занять.
Элайна не расслышала. Она уплетала сыр с хлебом. Штруделя больше не осталось. Потрясенная то ли Элайниным грандиозным аппетитом, то ли тем, что страшные слова теперь стали обыденными, Нонна вдруг вскочила с кресла и закружилась в танце, широко раскинув скелетные руки. Шаль крыльями летучей мыши неслась за руками. Нонкино отражение мелькало то в темных окнах, то в пузатых котлах под потолком, то в главном кухонном зеркале между окнами.
– Пле-е-ева-а-ать! – пела Нонна оперным голосом. – У-у-у любви-и-и, как у пташки, крылья…
И упала в кресло. Не глядя. Рухнула, мгновенно замолчав. Элайне не было интересно, что за сим последует: истерический Нонкин смех или истерические Нонкины слезы. Элайне было интересно, что последует за штруделем и сыром и нет ли в добром французском доме доброго французского вина?
Вино было. Очень, очень доброе.
Нонка любила прекрасное. Принесла большие и правильные бокалы. Четыре штуки. В одном стиле, из одного посудного шкафа магазина «Бомбей». Индия, конечно, не Париж, но в фольклорной кухне они к месту. Два – повыше – для белого вина. Два – пониже – для красного вина. Зажгла свечи в уродливых старинных подсвечниках. Тяжелые, топорные, громадные, такие только Портосу таскать, Арамис не потянет. Купила даже не на рынке, у соседей, а они в своем амбаре нашли. Век семнадцатый, наверное.
– Здесь столько интересного! Ты себе не представляешь. Здесь полдома надо на экспертизу тащить!
Нонка так счастлива была, что у нее есть слушательница, что напрочь забыла о главном: Эстер с нетерпением ждет ее звонка. В конце концов Эстер позвонила сама. Нонка была пьяна. На звонок ответила Элайна.
– Девочка, ты меня помнишь?
Элайна удивилась: она, Элайна, девочка?
– Да… Вроде бы.
– Тебе лет двенадцать было, помнишь, я тебя учила щипчиками работать?
– Да! – радостно закричала Элайна.
Нонка подняла на нее пьяные глаза. Бойницы средневекового замка размазались по переносице черной копотью косметического карандаша, пожар в них давно погас, его залило мутной жидкостью – пьяными слезами.
– Спи там. Утром я приеду, – сказала Эстер уверенно, хотя адреса Нонны она не знала.
Нонка осталась спать в кресле. Кто ее на кровать потащит? Нонка, конечно, не весит ничего, но Элайна тоже не мужик. В спальню на второй этаж пусть Нонну муж на руках таскает. Элайна улеглась в гостиной, просторной и странной, на тахте, просторной до странности. Что-то во всем этом доме было не то. Вроде бы деревенский и крестьянский дом, но простота здесь фальшивая. Зашкаливает в роскошь.
Именно к этому Нонна и стремилась! Это искусство, в этом истинно французское изящество. Мария-Антуанетта тоже доила корову. Но у коровы были золоченые рожки…
Тахта была покрыта рубчатым и бархатным на ощупь гобеленом. Десяток подушек и подушечек Элайна скинула на пол, как мешающих спать щенков.
Разбудил звонок Нонкиного мобильного. Эстер спрашивала адрес. Пока Эстер ехала, девочки успели убрать бокалы и бутылки и даже зубы почистить. Девочки? Конечно, а кто еще-то?
Дом Эстер был совсем другим. Дом Эстер Элайна сразу приняла как нормальный человеческий дом. Без заумных выкрутасов. «Вот как хорошие люди живут, – подумала Элайна. – Вот как надо жить».
И ошиблась.
