Ладно, за мышку спасибо. Майклу почему-то такое в голову не пришло – взять и сделать Брижжит какой-нибудь подарок. Майкл только говорит, что любит. Последнее время вообще стал странный: боится до Брижжит дотронуться. Или кажется ей?
До Олимпиады – двенадцать недель, целых три месяца! Они срок считают, как при беременности, неделями. Им две новые программы надо сварганить: олимпийскую короткую и олимпийскую произвольную.
Ну, хорошо. Потерпим, посмотрим, что там на Олимпиаде родится.
Зато у Брижжит ничего родиться не может. Не то чтобы вообще никогда… Но сейчас точно не может. Брижжит и таблетки бросила пить. На фига ей таблетки, если у нее с Майклом ни малейшего намека на секс нет? Обидно даже… Мама бы знала, конечно, одобрила бы. А бабушка Ани? О сексе бабушка Ани никогда ничего не говорила. Только о поклонниках. О сексе она, наверное, просто забыла. От старости. А что, спрашивается, делать человеку, у которого с памятью все в порядке?
Память маникюрши Эстер с годами не становилась хуже. Она становилась избирательней.
Теперь ее «компьютер» сам решал, что стирать, а что оставить. И если что-то стирал, то стирал надежно, так, что и восстановить нельзя. Это было неудобно.
Спала теперь Эстер плохо. Sleep Disorder. По-русски – нарушение сна.
Марик – сыночек, врач – сказал, что надо провериться. Эстер согласилась, о чем вскоре горько пожалела. Ей назначили странный тест, велели не спать двадцать четыре часа! Причем без кофе, чая, кока-колы, шоколада и любых других продуктов, содержащих кофеин. Разве это тест? Это пытка! En electroencephalogram. EGG, по-английски.
Делали этот EGG в монреальском Еврейском госпитале, очень хорошем. На горочке госпиталь стоит, на широкой улице. И внутри все красиво, и врачи лучшие в Канаде. Эстер назначили на восемь утра. Она пришла к семи. А что прикажете делать, если спать нельзя? Дома скорее уснешь, лучше уж на людях.
Вот позвали ее в кабинет, спросили, помыла ли голову, как велено, то есть вчера вечером и без кондиционера или любого другого подобного препарата: после шампуня ничего, кроме полотенца, на голову класть нельзя! Как в кабинет вошла, так и поняла, почему вдруг кондиционерам, маслам и прочим благовониям такая дискриминация.
Два мулатика в бирюзовых хирургических комбинезонах намазали голову измученной бессонницей Эстер мерзким гелем и повтыкали туда, прямо в гель, как в клей, множество электродов… Или как их, датчики эти? Тридцать две штуки. Уложили бедную женщину на удобную, в меру жесткую и в меру мягкую кроватеподобную кушетку и разрешили спать.
Эстер уснула мгновенно – последние часы едва держалась.
И вот спит себе Эстер блаженным и глубоким сном, а датчики сквозь гель ловят ее биотоки. Преобразуют энергию ее внутричерепной электростанции в сигналы, видимые на экране компьютера. Вот уж весь экран в синих волнистых линиях, а линий все прибавляется, прибавляется, прибавляется… Линии темные, кривые, ломанные…
Через сорок минут Эстер разбудили и сказали, что тест завершен. Электроды повыдергали, дали бумажное полотенце – волосы от геля отереть. У Эстер и голова кружится, и тошнит изрядно. Но выдержала. Встала, надела жакет, надела сапоги, надела куртку – вся ее верхняя одежда тут же на вешалочке все сорок минут аккуратненько сохранялась. В Канаде же, как известно, инфекции нет.
В первые годы Эстер поражалась: врачи без белых халатов! В детских садах нет горячего питания! Для пятилетних малюток дневного сна нет! За пол канадских века привыкла. Раз нету, значит, не надо. Или она по поликлинической очереди в гардероб соскучилась? Нету здесь ни очередей, ни гардероба.
Пока одевалась, Эстер все на экран поглядывала. Стоит на столе полуметровый экран, один-одинешенек, голова профессора Доуэля. Самого компьютера и след простыл.
– Это мои мысли? – кивнула на синие линии, полюбопытствовала.
Оставшийся мулатик (второй исчез еще до того, как Эстер уснула) улыбнулся и стал вилять. Это, мол, не мысли, это графики биотоков. И так далее. Бла-бла-бла.
«Бла-бла-бла» – специальное канадское выражение. При всем созвучии ничего общего с непристойным русским словом не имеет. «Бла-бла-бла» означает многословие, когда хотят скрыть или замаскировать смысл сказанного. Мулатик хотел именно этого.
Эстер, не спрашивая разрешения, подошла к профессору Доуэлю – к столу с экраном – совсем близко. Смотрит, мысли свои изучает. Вот детектор лжи или даже не лжи, а просто жизни. Ведь еще немного, и они – неведомые «они», как эти двое, темнолицые, в бирюзовых балахонах, может, друзья, а может, и враги рода человеческого – мысли людские читать начнут. Будут эти мысли у них на экранах четко и ясно написаны. Словами. Или картинками, видеорядом, фотографиями… Или как-то иначе мысли будут видны вокруг головы думающего… Жуть!
Где-то Эстер читала, что в раю говорить не надо. Мысли всех всем без слов понятны. Вот оно. Не наступило еще. Наступает только.
