Мулатик вежливо, но вопросительно смотрел на Эстер. Она спросонья что-то не так сделала? Нет, говорит мулатик, все в порядке. Можно позвонить встречающему члену семьи по телефону, а пока встречающий член семьи едет, выпить кофе. Кафетерий на первом этаже. Расшифрованные результаты теста в течение десяти дней будут доставлены лечащему врачу по электронной почте. Всего вам, мэм, самого хорошего.
Вежливый мулатик вежливо ждет, пока Эстер уберется восвояси. Лень ему со старухой о вечном поговорить. Или другой пациент ожидает?
В кафетерии Эстер услышала обрывок телефонного разговора. Очень худая девушка – явный анорексик – говорила по-русски. С Москвой!
– Мамочка, они в самом центре живут! Отвези им, они во вторник летят.
Видимо, связь была плохая. Худышка плотно прижала телефон к уху, ладонью закрыла пол-лица, чтоб не кричать на весь кафетерий. А голос-то у нее какой! Мелодичный, дивный. Заслушаться можно…
– Из Торонто в Монреаль мне кто-нибудь передаст… Русские все время ездят… Я найду… Найду, говорю… Просто в конверт положи и ни в коем случае не заклеивай… Не заклеивай!
В телефоне затараторил женский голос.
Выслушав, худышка сказала медленно и нараспев:
– Напротив кинотеатра «Россия», слева от памятника Пушкину. Что? Не слышу тебя. Что? Мам, я утром перезвоню. У тебя утро будет, я позвоню. Завтра, завтра!
Говорила худышка ласково, будто каждый произносимый звук лелеяла. Что за голос такой? Редкий. Особенный.
Глазами она извинялась перед теми, чей комфорт нарушила. Пострадавших было трое. Мужчина лет девяноста, седой, худой и пятнистый. Когда-то он, вероятно, был белым, но прожитые годы легли множественными темно-коричневыми пятнами причудливых форм по всей его белой поверхности. И придавили. Он сидел в инвалидном кресле. В глазах читалось полнейшее равнодушие к чему бы то ни было – старческая деменция. Рядом – нянечка-китаянка, неопрятно прихлебывая из бумажного кофейного стаканчика, торопливо поедала блуберри маффин: кекс с черникой, свежий до рассыпчатости. Третьей была Эстер.
– Я тоже из России, – сказала Эстер.
– Извините, здесь такая связь ужасная… Не первый раз замечаю. Из-за лифтов, наверное.
Девушка кивнула в сторону трех лифтов, пассажирского, грузового и служебного, выстроивших в ряд двери светофорных цветов. Служебный – красный, грузовой – желтый, пассажирский – зеленый. Эстер на лифты не обернулась, смотрела на собеседницу. На странный, красивый и одновременно пугающий профиль приветливого сладкоголосого скелета.
– Меня Эстер зовут. Я тут тест проходила. Мужа жду.
– Нонна. – Девушка протянула скелетную кисть с невероятно длинными и невероятно холодными пальцами.
Эстер аж вздрогнула. Со смертью своей знакомится?
– Простите, я знаю, что… у меня очень холодные руки…
Она опустила ресницы, губы задрожали. Она даже не отвернулась. Из-под ресниц стала медленно сочиться влага.
Эстер резко встала и крепко обняла птичьи косточки этих плеч, прижала к животу этот череп, обрамленный завитой и благоухающей гривой роскошных каштановых волос. Господи, горе какое!
Имя и фамилия этого горя были – Нонна Рекс. Красиво, будто имя заграничной актрисы. Грета Гарбо! Марлен Дитрих! Нонна Рекс! Из-за анорексии почти все друзья, хотя у нее практически и нет друзей, зовут Нонну Анарекс. Это ее имя и фамилия, произнесенные одним словом, с проглоченным первым «н». Нонна Рекс – Анарекс. Они не дразнят, они шутят. Нонна не обижается. Характер у нее легкий, как ее невесомые косточки. Крылышками взмахнула и улетела подальше от всех и всяческих обид легкой, красивой, изящной бабочкой…
Выросла Нонна с мамой и отчимом. Мама – библиотекарь, милейшая женщина. Отчим – хороший русский художник, искренне считавший свою бесспорную этническую русскость художественным достоинством своих полотен. Одним из многих достоинств.
Рекс – фамилия англосаксонская, фамилия биологического отца Нонны, которого она никогда не знала. Он погиб во время беременности матери. Нонна считает, что он был исключительно талантливым, но, к сожалению, непонятым художником.
Количественно художник Рекс успел сделать очень немного: он погиб, когда ему не исполнилось и двадцати четырех. В пьяной драке. Подрался с танцовщиком Большого театра.
На полотнах Михаила Рекса, так его звали, доминировали женские анорексичные образы исключительной красоты. Отчим Нонны, тоже Михаил, Михаил Язенский, ревновал жену к первому мужу. О героинях полотен Рекса он говорил не «исключительной красоты», а «исключительной красивости». Слово похожее и вроде бы смысл один, но подтекст для живописца оскорбительный. Отчим – хороший человек, бог ему судья за его злобу.
Женские фигуры Михаила Рекса – гордые и самодостаточные, как кариатиды афинского Акрополя. Нонна всегда, с детства, ощущала отцовских кариатид живыми существами. Их пропорции безупречны, хоть и не вполне естественны. Облачены они в яркие широкие и полупрозрачные, но целомудренные одеяния. Нонна еще в детстве догадалась: это не платья, это крылья. Крылья ярких и счастливых… летних бабочек!
