— Нет, они были самостоятельными, но очень бедными. И уже вернувшись в Советский Союз, дедушка с бабушкой высоко ценили заботу со стороны нашей Службы. Они вообще очень тосковали по Родине, потому что хлебнули немало горя на чужих берегах, оказавшись в джунглях капитализма, всеми забытые и никому не нужные. Многие не выдерживали и стрелялись, спивались, в том числе белые офицеры и генералы, поскольку чувствовали себя на чужбине всеми покинутыми, выброшенными из жизни. Это была трагедия. И многие по этой же причине вербовались в националистические и террористические организации — это был способ выжить любой ценой. Таких людей, как мой дед, были единицы, большинство ломались. Было много разочарований, в Белом движении начались разброд и шатания. Дед видел это и, будучи очень сильной и притягательной личностью, стал окружать себя единомышленниками. Постепенно он сколотил группу патриотов, включая ближайших родственников, которые были готовы действовать в пользу своей Родины. Дед постоянно пытался восстановить связь с Россией, писал письма в полпредство, сообщал, что он из разведотдела — но ему не отвечали. Так продолжались годы, пока наконец один югослав-интернационалист не принес в полпредство письмо, в котором дед сообщал, кто он такой и какой информацией о РОВС располагает. К тому времени он стал врачом, слыл прекрасным диагностом и пользовал генералов РОВС, был вхож в их семьи, знал очень многих лично. Восстановив связь с Центром и став нелегальным резидентом ИНО ОГПУ в Белграде, дед по рекомендации Москвы сам также вступает в РОВС и вскоре становится членом правления Общества галлиполийцев — костяка РОВС, а затем секретарём 4-го отдела РОВС, в то время особо интересовавшего ОГПУ СССР. Он получает доступ к секретнейшей информации, идущей из Парижа, где находилась штаб-квартира РОВС. Сотрудники его резидентуры проникают также в НСНП/НТС. Они практикуют тайные операции по вскрытию сейфов руководителей различных отделов РОВС и НТС и становятся в курсе всех замыслов белоэмигрантских центров, направленных против России, а также получают списки всех забрасываемых на территорию России террористов и диверсантов. Им также удается выявить связь этих центров с фашистскими структурами и спецслужбами ряда западных стран. Всю работу секретаря резидентуры, насчитывавшей более десяти человек, взяла на свои плечи Екатерина Фёдоровна. Дома был сделан тайник, в котором хранилась переписка с Центром. Так, в одном из писем в Центр Линицкий сообщал: «Сегодня меня вызывал в Союз инвалидов генерал Скворцов по делу. К слову, я уже около полутора месяцев состою врачом Всеюгославского союза русских военных инвалидов и особо — врачом Белградского отделения этого союза». Однако вскоре произошло событие, во многом повлиявшее на дальнейший ход событий. Центр прислал нового сотрудника резидентуры, некого Шклярова. Он был сыном белого офицера-энтээсовца и работником ИНО ОГПУ. Центр официально назначил его помощником деда и приказал ознакомить его со всеми делами резидентуры. К сожалению, по характеру Шкляров оказался мелочным карьеристом и завистником, стремился доказать, что это он должен возглавить резидентуру. В обход Линицкого, не поставив его в известность, он 5 декабря 1935 года организовал выемку документов из сейфа одного из руководителей НТС и привлёк для этого двух югославских уголовников, один из которых оказался осведомителем тайной полиции Белграда. Их взяли с поличным, и как только Шкляров оказался в контрразведке и ему, как рассказывали у нас в семье, пару раз дали по физиономии, он тут же раскололся и выдал всё и всех. Начались аресты. За дедом пришли, когда он с бабушкой находился в здании центра русской белоэмиграции в Белграде «Русском доме» на опере «Наталка Полтавка», где должен был петь Шаляпин. Они как раз вошли туда, и дед пошёл в гардероб сдавать вещи, а бабушка прошла в зал. В тот момент, когда он беседовал с главой местного отделения РОВС генералом Барбовичем, к нему подошли двое в штатском и надели на него наручники. Когда его выводили из театра, он увидел одну из своих пациенток, резко поднял руки в наручниках и крикнул: «Скажите Кате!» Бабушка бросилась домой, где находились ее дети (Галя и Боря, который родился в 1930 году) и родители. Едва она успела уничтожить все документы, свидетельствующие о связях с советской разведкой, как раздался стук в дверь и нагрянула полиция. Но обыск ничего не дал, что и позволило им в дальнейшем избежать более сурового наказания. Вообще бабушка, несмотря на то, что росла в достатке и была избалована, отличалась исключительным самообладанием и могла сконцентрироваться в нужный момент и не паниковать, хотя не имела разведывательной подготовки. После обыска бабушку и её родителей — Марию Николаевну и Фёдора Ардальоновича Дракиных — забрали в тюрьму, а дети остались с няней. Но Марию Николаевну вскоре выпустили, и она вернулась к детям. И надо сказать, что наша Служба позаботилась и организовала выезд детей вместе с Марией Николаевной через несколько стран, в том числе Францию, в Москву. В Париже они провели около полугода. Дети говорили только по-сербски — русского они не знали. Некоторое время они жили в гостинице «Москва». Шел 1936-й год. Тем временем в белградской контрразведке жестоко пытали Леонида Леонидовича, пытаясь выбить из него признательные показания о работе на Москву. Ему загоняли под ногти иголки, пихали за пазуху вынутые из кипятка яйца, швыряли со второго этажа спиной на булыжную мостовую — это только то, что я запомнила в детстве из разговоров в семье. Югославы в этом отношении были очень жестокими, у них уже вовсю процветал фашизм. Пытки эти продолжались в течение трех месяцев. Но он не только не назвал ни одного имени, но и не признался ни по одному пункту обвинения. Более того, он поддерживал всех остальных товарищей. Когда они встречались на очной ставке или в коридоре, он успевал шепнуть, какой линии придерживаться. Важно было ни в коем случае не признавать шпионаж против Югославии и связь с советской разведкой. Они утверждали, что работали исключительно из патриотических соображений против террористических белоэмигрантских организаций, что во многом соответствовало действительности. Нужно сказать, что югославский режим тогда был настроен во многом профашистски, и нацистские настроения процветали не только в Загребе, но и в Белграде. Мама в Белграде училась в немецкой школе, где преподавание всех предметов велось на немецком языке. Югославская контрразведка активно сотрудничала с немцами и итальянцами, а усташи действовали по всей территории Югославии. Усташи, как и бандеровцы, отличались звериной жестокостью, и, оказавшись в белградской тюрьме, дед на себе испытал их фашистские методы работы.
