«У меня есть выбор… Я могу просто отступить». И на мгновение Эндрю представил себе, что любит Брилл достаточно сильно, чтобы на самом деле отпустить ее, — но этот момент слишком быстро одолели годами изводившие его концентрированный гнев и подавленный тщеславный эгоизм. Решительно повернувшись, Эндрю открыл один из ящиков стола и вытащил бутылку бренди, запрокинул ее и, не переводя дыхание, сделал несколько отчаянных глотков. Отставив бутылку, он подождал, пока алкоголь согреет кровь и окутает разум успокаивающим туманом. Он больше не чувствовал себя балансирующим на грани какого-то ужасающего озарения.
Неуверенность рассеялась, плохие воспоминания растворились, и Эндрю ощутил, как к нему возвращается жесткий самоконтроль, ощутил, как темная кипящая энергия одержимости проносится по его чувствам подобно урагану. Отбросив сомнения и столь близко ощущавшийся момент прозрения, Эндрю спокойно сделал глубокий вдох. Выражение его лица стало леденяще холодным и твердым, как каменная статуя; он достал чистый лист бумаги, чтобы написать записку своим адвокатам. Сунув письмо и подписанный договор о попечительстве в новый конверт, он отложил его в сторону, чтобы позднее отправить. Все шло так, как он и планировал, и теперь — только чтобы доказать себе, что не изменит своего решения, — Эндрю написал вторую записку директорам Оперы. В письме он предлагал устроить в честь вечера повторного открытия театра бал-маскарад, все это время полностью отдавая себе отчет, что они не смогут отказать в просьбе своему новому покровителю.
«Больше никаких сомнений. Теперь я знаю, что должен делать. Она будет моей… даже если ради этого мне придется перебить половину жителей Парижа. И просто для того чтобы убедиться, что на ее сердце больше нет претендентов, я уложу этого проклятого человека в маске в могилу. Больше никаких трюков… никаких уловок… нет, на этот раз мне придется быть более прямолинейным. Прямолинейным, как пуля в голову».
«Она будет моей…»
Зарывшись в груду покрывавших ее кровать одеял, Брилл пыталась игнорировать раздражающий холод, который посылал дрожь вдоль позвоночника. Когда мурашки переползли на руки, она, открыв один глаз, уставилась на дальнюю стену. Со стоном оставив усилия вновь уснуть, она перекатилась и забросила руку на другую половину кровати, с улыбкой шаря среди простыней в поисках теплого тела Эрика. Когда ее пальцы вместо тела наткнулись лишь на оставленное им углубление, уже успевшее остыть от несомненно длительного отсутствия, улыбка увяла.
Приняв сидячее положение, Брилл растерянно оглядела комнату, не обнаружив нигде ни намека на присутствие Эрика. Натянув простыню, чтобы прикрыть обнаженное тело, она перебросила ноги через край кровати и прошлепала к двери. Высунув голову в коридор, она позвала Эрика, но ответа не получила.
Вернувшись обратно, Брилл поплотнее запахнулась в простыню, чтобы защититься от никуда не девшегося холода. Полная тишина в комнате внезапно показалась ей малость тревожащей. «Я и забыла… что это место так глубоко под землей. Он очень старался, чтобы сделать его похожим на дом, но все же… в действительности это скорее каменная гробница». Бросив короткий взгляд вверх, Брилл подошла к стоящему в углу комнаты гардеробу. Открыв одну из дверец, она заглянула внутрь, на висящую в нем восхитительную одежду, прекрасно сознавая, что каждое из платьев было пошито для другой женщины.
Вытащив симпатичное бледно-голубое платье, Брилл сняла простыню и облачилась в подобающие слои нижнего белья. Немного повозившись с одеждой, которая явно была предназначена для более худой фигуры, она застегнула ряд маленьких белых пуговок впереди, с трудом сладив с верхними пуговицами лифа на груди. «Во имя всех святых, эта девушка, должно быть, питалась одним воздухом, чтобы стать такой худенькой!» — кисло подумала Брилл, стараясь дышать неглубоко, чтобы не растягивать сильнее необходимого и без того плотно сидящее платье.
Повернувшись, она подошла к стоявшему у одной из стен ростовому зеркалу, чтобы посмотреть на себя. По мере того, как она изучала свое отражение, с ее лица медленно сползло угрюмое выражение. Проведя ладонями по затейливо вышитому лифу, Брилл не сумела сдержать расцветший на щеках довольный румянец. Бледно-голубой шелк выгодно оттенял цвет ее глаз, придавая им мягкий оттенок старинного серебра, и, хотя платье было тесным, пошито оно было отлично. Взяв с комода коробочку шпилек, Брилл заколола волосы в простой пучок на макушке. «Что ж, может, я и не могу дышать, но будь я проклята, если у Эрика не прекрасный вкус. Давненько я не нашивала таких чудесных платьев».
