– Да, доброе утро, Гарик, слушаю.
– Здравствуй, Сергей! Как дела, дорогой?
– Всё хорошо, Гарик. У тебя как?
– Спасибо, брат, отлично!
– Ну, рожай, дружище! Всё то же, небось?
– Встретиться бы…
Эсвэ показывало, что Гарик сидел в своей ювелирной будочке один.
– Я мимо рынка проезжаю. Заскочить?
– Ай, как хорошо! Заскочи, дорогой, рад буду видеть тебя!
Полеха сложил слайдер, с явной скукой в глазах посмотрел на Марину. Она понимающе кивнула.
– Надо, так надо. Взглянуть, что он хочет?
– Не трать энергию, батарейки береги. Сам узнаю, прогуляюсь заодно. Может, купить чего?
Марина сорвала со стены самоклеющийся листок со списком.
– Вот, захвати по дороге.
– Так, чего тут? Помидоры, огурцы, зелень…, майонез…, зелёный горошек… Ясно. Будет исполнено, мадам.
Проверенное место высадки – туалет кафетерия недалеко от Гарика. Дверь распахнулась, и через две минуты Серж уже сидел напротив приятеля-армянина.
– Рассказывай, мой бакинский друг, слушаю тебя.
Ювелир отложил в сторону какой-то перстень, выключил почти бесшумную полировальную машинку, на окошко выставил картонку с надписью «Буду через 30 минут» и задёрнул шторку.
– Серёжа, я знаю, что ты можешь меня послать куда подальше…, – Полеха привык к длинным вступлениям и слушал терпеливо, – и, может, правильно сделаешь. Человек один есть, который ту вещь купить может. Всё честно будет. Чисто будет. Никто в обиде не останется.
– Диадему, что ли? – Серж заскучал.
– Да, её.
– А по телефону не мог сказать?
Гарик изобразил гримасой нежелательность таких разговоров по телефону.
– А я её в музей собрался сдать…
– Какой музей, что ты! Посадят!
– А что там за история хоть? Расскажи, если знаешь.
– А ты – нет, не знаешь?
– Не интересовался до этой вот секунды.
– Ну, слушай. После войны дело было, после Великой Отечественной. Полицая одного бывшего поймали, немцам прислуживал, в Союзе прятался под чужими документами. Людей много загубил в Украине и Белоруссии, в расстрелах участвовал. У немцев в почёте был, с ними удрать хотел. Но тут дело ему подвернулось. С каким-то дружком из немцев, кстати. Вот сука, да? И у них предатели были, я б…
– Не отвлекайся.
– Короче, казну они фашистскую ломанули, прикинь! А там цацок всяких, деньги немецкие, украшения, старинные вещи из наших музеев… Как они это провернули, не знаю. Но немцы пробили этих двоих. Своего поймали и кончили гада, а бандеровца упустили, ноги сделал вовремя. Когда этот… ну, процесс знаменитый был…
– Нюрнбергский, – помог Полеха.
– Вот-вот! Когда судили, короче, их, дело всплыло, и уже наши заинтересовались. Энкавэдэшники по горячим следам полицая, может, и нашли бы, но время тяжёлое было, лихое. Кто-то головастый из них закинул удочку к ворам-авторитетам, сидящим на зоне: мол, поможете, амнистируем – государственного значения преступник, мол, ваших сестёр-матерей вешал, сжигал, падаль, нельзя не найти. Ну, надо, так надо. Братва тогда покладистая была, видела, что война наделала. Короче, подключились. И что ты думаешь? В Туле жил, сука. Воры его сдали, а казны немецкой не нашли…
Гарик замолчал и выразительно посмотрел на Сержа.
– Я понял. А откуда стало известно, что там в казне было?
– Немецкие архивы – раз, и сам полицай, когда прижали, список огласил.
– Как огласил?
– Он, как немец, скрупулёзный был, всё переписал, список в подполе хранил.
– А казну?
– В разных местах, на части разделил и где-то прятал…
Полеха почесал подбородок.
– Откуда у тебя вся эта информация, Гарик? Как ты можешь в таких подробностях всё знать?
– Честно?
– Между нами.
