Казалось бы, чего ему, громадному и сильному, вооруженному верной дубинкой констеблю, бояться, но в душе неожиданно поселился какой-то по-настоящему липкий и при этом царапающий страх.
«Там не человек…»
– Эй… гм… ты… – Хоппер будто потерял голос, но почти сразу нашел его и пробасил: – Эй ты, говорю! К тебе обращается полиция Габена! Шаг вперед! И без глупостей!
Фигура качнулась и, истончившись, исчезла.
Хоппер вытаращил глаза, а затем, сорвав с пояса дубинку и едва не саданув себя же, шагнул туда, где, как ему казалось, только что кто-то был.
Облезлая кирпичная кладка, трубы, вентили – и никого.
– Да что ж мне это все мерещится уже?!
Вернув дубинку на пояс, Хоппер поспешно покинул переулок и двинулся вниз по улице, ускорив шаг. Сердце было не на месте. Сперва хихиканье, потом… Нет, ну это уже бред какой-то!
Сестра часто говорила, что когда начинает мерещиться, нужно проверить, нет ли лихорадки, и констебль тут же проверил: сняв с руки перчатку, прикоснулся ладонью ко лбу. Жара нет.
Может, дело в тумане? Поговаривают, что он частенько играет с разумом людей – кругом все зыбкое, неверное, город в тумане постоянно меняет форму, искажается. Даже звуки превращаются в нечто иное: вон гудок клаксона похож на крик птицы, а разговоры прохожих – на шелест газетных страниц. Во мгле еще и не такое увидишь и услышишь.
С каждым пройденным кварталом и без того пренепрятное настроение констебля Хоппера все ухудшалось.
Город был сырым, как выставленные за дверь башмаки, осенний холод пронизывал до костей – будто призрак забрался за шиворот. Хихиканье больше не раздавалось, но Хоппер то и дело оглядывался, выискивая во мгле подозрительное. Беда в том, что кругом едва ли не все выглядело… подстроенным. Прохожие появлялись из тумана и в нем же и исчезали, словно отыгравшие свои партии актеришки. Мимо проехал экипаж, и, как ни вглядывался, констебль не смог никого различить за рычагами. Некоторые газовые фонари на столбах то гасли, то загорались вновь, при том что некому было их зажечь.
В голове Хоппера крысой под половицей зашуршала мысль: «Что-то здесь творится…»
На углу стоял ржавый рекламный автоматон. Его руки со скрипом дергались, как у механического пугала, цилиндры в груди вращались, но из голосовой воронки вырывалось лишь шипение – как будто запись закончилась или в Саквояжне попросту не осталось дребедени, которую можно втюхать доверчивым прохожим.
Когда Хоппер к нему подошел, тот вдруг резко качнулся и изрек:
– Вас преследуют?
Хоппер вздрогнул.
– Что ты сказал?
Автоматон продолжил:
– Кругом плетется заговор? Вы никому не доверяете?
Констебль надвинулся на механоида.
– Что тебе известно, консервная банка?!
Автоматон закачал головой – вверх-вниз, вверх-вниз, его глаза-лампы мигнули.
– Если вам кажется, что кто-то дергает вас за ниточки, самое время заглянуть в «Аптеку Медоуза» и купить микстуру «Ноквер доктора Хантинга» от мании преследования. «Аптека Медоуза» угол Бромвью и Харт.
Хоппер вздохнул с облегчением.
– Просто рекламное сообщение, – попытался он себя успокоить. – Не нужна мне твоя дурацкая микстура.
Хоппер уже шагнул на мостовую, когда за спиной раздалось многозначительное и ехидное: «Зря».
Перейдя на другую сторону улицы, констебль пошагал вдоль ветхого зеленого дома с громоздящимися над головой эркерами. Сбоку хлопнула дверь, но никто вроде бы не заходил и не выходил, задрожала и закачалась на карнизе труба пневомпочты, когда по ней прошла капсула с посланием. Это произошло так внезапно, что Хоппер дернулся, а затем как следует обругал себя за излишнюю мнительность.
– Я – городской констебль, – пробормотал он. – Никто не посмеет мне ничего сделать. А может… и правда заглянуть в аптеку?
Почувствовав на себе чей-то взгляд, Хоппер обернулся и успел заметить, как кто-то быстро нырнул в темную подворотню. Слишком быстро? Или просто зашел, ничего не задумывая?
«Нужно поскорее попасть на вокзал, – подумал констебль. – Туману в зал ожидания хода нет. Там все знакомое, привычное, приятно предсказуемое… А тут… Это просто дурацкое наваждение… Все из-за тумана… Никто не хихикает… Никто за мной не идет…»
И все же, как бы Хоппер себя ни убеждал, кто-то за ним шел. Сворачивая за угол, он чуть повернул голову и увидел фигуру, спрятавшуюся за афишной тумбой.
– Ну все… – прорычал Хоппер.
Дубинка снова оказалась в руке. Он встал в двух шагах от угла дома, вжался в трубу и замер, выжидая.
Вскоре раздался звук шагов, и из-за угла кто-то вышел.
Хоппер выскочил из укрытия с криком «Попался!» и застыл, обомлев.
– Это… ты?
Толстяк в форме констебля выпучил глаза и брякнул:
– Эй, полегче, Хоппер! Ты что, меня дубинкой пригреть решил?
Хоппер поджал губы. Ну конечно! Бэнкс! Кто же еще? Ходит за спиной, приклеился тенью, боится заговорить. И не зря боится, учитывая, как на него обижен напарник.
– Может, и решил, – вмиг насупившись, сказал Хоппер. – И вообще, нечего за мной следить. Я уже сказал, что с тобой не разговариваю, Бэнкс.
Бэнкс упер руки в бока.
– Хватит дуться. Я ведь уже извинился.
– Этого мало.
– А что мне еще сделать? Сплясать висельную джигу?
