– Нет, просто не втягивать меня в неприятности, Бэнкс! Я вообще-то чуть не утонул, когда ты заставил меня нырять в канал и вылавливать там похищенный миллион фунтов, которого там не было!
– Но я ведь думал, что был!
– Думал он. Плевать, что ты там думаешь. Не ходи за мной, говорю! Я сам иду на вокзал. Иди по другой стороне улицы или вообще другим путем. И хихиканье свое мерзкое оставь при себе.
– Чего? Какое еще хихиканье?
– Сказано же: мерзкое.
Бэнкс уставился на Хоппера с таким видом, будто и правда ничего не понимал.
– Ты совсем спятил на почве обиды?
– То есть хочешь сказать, ты не хихикал в спину, следуя за мной от самого моего дома?
– Что за бред? Может, у тебя жар?
– Проверено: нет жара. Повезло тебе, что я не успел дубинкой тебя огреть. Вот тогда смех был бы.
Бэнкс побагровел, и его лицо стало походить на разваренную свеклу, выловленную из супа.
– А потом я тебя огрел бы! Прямо по твоей квадратной башке!
– Не дотянулся бы!
– Да я б тебя сперва под колено пнул, чтоб ты нагнулся!
– Это с твоей одышкой? Кого ты бы там пнул?
Перебранка грозила затянуться еще на час, но ее неожиданно и очень резко прервали.
Уо-о-о-оу! Уо-о-о-оу!
Протяжный вой прорезал туман, и оба констебля мгновенно позабыли о сваре. Выла сигнальная тумба в квартале от того места, где они стояли.
А потом взвыла еще одна тумба. И еще…
– Это… это… – начал Хоппер.
– Да, – мрачно подтвердил Бэнкс. – Особый сигнал. Всех вызывают в Дом. Что-то стряслось.
Хоппер сглотнул. В вое сигнальных тумб ему отчетливо послышалось уже знакомое мерзкое хихиканье.
***
Дом-с-синей-крышей на Полицейской площади в городе называли по-разному: псарней, собачником, флик-ящиком, синюшней и прочими не особо приятными прозвищами.
Сейчас же ему лучше всего подошло бы «бочка селедки», учитывая, сколько констеблей туда разом набилось. Кажется, за всю покрытую сажей историю полиции Тремпл-Толл здесь не появлялось одновременно столько ее служащих. Куда ни кинь взгляд, он натыкался на высокий шлем с кокардой, синий мундир, не особо ухоженные бакенбарды и раскрасневшееся одутловатое лицо.
Когда Бэнкс и Хоппер наконец оказались у темно-синей двери под вывеской
И тем не менее у парочки вокзальных констеблей была особая уникальная способность – несмотря на свои совсем не игрушечные габариты, они могли протиснуться через любую толпу. Что они и начали делать, справедливо рассудив, что толочься у двери смысла нет – вряд ли те, кто у нее стоял, знали хоть что-нибудь.
Дверь и трое застрявших в ней констеблей были преодолены, а вот в самом залн общей работы Бэнксу и Хопперу уже пришлось проявить настоящие чудеса текучести. Толстяк Бэнкс умел втягивать живот и прятать локти, а вот высоченному здоровяку Хопперу было сложнее – широкие плечи так просто не съежишь, а бравую грудь не вомнешь.
И все же каким-то поистине невероятным образом спустя две минуты они уже встали у сержантской стойки. Хотя правильнее будет сказать, что они нырнули в тучу густого синего дыма, в которой скрывались и стойка, и главное лицо среди всех лиц представителей уличной полиции в Саквояжном районе (если не считать господина комиссара, но его обычно не считали – старик годами не покидал своего кабинета наверху, предоставив полномочия «возиться с этим утомительным городом» своей правой руке).
Старший сержант Гоббин стоял спиной к подошедшим, его сухая сгорбленная фигура проглядывала в дыму, и – Бэнкс с Хоппером не поверили своим глазам – именно господин старший сержант и курил «Моржа». Это был прескверный знак – все знали, что Гоббин позволяет себе традиционный полицейский табак лишь в случаях крайнего волнения.
Не обращая внимания на стоящее в Доме-с-синей-крышей мушиное жужжание злых и раздраженных подчиненных, он о чем-то тихо беседовал со своими сержантами. На усатом толстяке Кручинсе и поджаром громиле Бруме не было лица. Оба сержанта хмуро выслушивали начальство, вразнобой кивали, а Брум по прозвищу «Все-по-полочкам» что-то уточнял.
Хоппер перегнулся через стойку и вытянул шею, пытаясь услышать, о чем они говорят, и тут же получил затрещину. Крючковатая воронья лапа старшего сержанта вспорхнула невероятно быстро, а сам он даже не повернулся – здоровяк ничего не успел понять, кроме того, что внезапно засаднила скула.
Бэнкс был более дальновидным, и лезть к начальству со своим навязчивым любопытством не стал, а вместо этого завертел головой.
– Эй, Дилбс, – чуть слышно позвал он, увидев стоявшего неподалеку младшего констебля Дилби, которого обычно презрительно именовал архивной крысой. – Что стряслось? Почему всех собрали?
– Доброе утро, мистер Бэнкс, – ответил младший констебль. – Не имею ни малейшего понятия. Я был в архиве, когда прозвучал сигнал. Удивлен не меньше вашего.
