– Ну, давай знакомиться! – прогудел Николай Митрофанович. – Ольгу-то я знаю давно, с рождения. А ты из каких мест?
– Я из Краснодара, – отвечал Володя, – но родители из Астрахани, переехали сюда лет двадцать назад – отец военный.
– Военный, говоришь? Воевал?
– Северо-Западный фронт, артиллерия, сорок третьего года призыва, исправил себе год рождения и на фронт убежал.
– Добре! А я от начала до конца, вначале на Южном фронте, а потом, после ранения, на Первом Белорусском. И Пётр, отец Ольги, с сорок первого по самый конец. Где воевал-то, напомни, доча?
– Кажется, тоже Белорусский, я не помню. Он не любит вспоминать, редко об этом говорит, – смутилась Ольга.
– Мало кто любит… Слишком тяжело всё это было…
Хлопнула входная дверь.
– Это Пётр, – встрепенулась Анисья.
Из кухни вышла Клавдия.
– Сейчас пойду встречу, и за стол.
Она вышла в сени. Там, облокотившись рукой о стену, пытался стащить с ноги сапог Пётр Адамович.
– Сейчас помогу, – бросилась Клавдия.
Она сняла один сапог, потом второй. Пётр Адамович снял плащ и неаккуратно повесил его на вешалку.
– Дай перевешу. – Жена повесила плащ на плечики рядом. – А то весь мятый будет. Ты чего так долго?
Пётр стоял перед зеркалом, поправлял расчёской волосы, потом сдул волоски и засунул её в передний карман пиджака. Постоял, вглядываясь в отражение, – чёрные с проседью волосы, суровые морщины, цепкий взгляд.
– Замешкался с этими бумагами.
– Все уже здесь! И Николай Митрофанович уже пришёл, тебя все ждут.
– Ничего, не сильно опоздал.
– Что-то ты бледный какой-то… – Клавдия пристально всмотрелась в лицо мужа. – Случилось чего? Сердце?
– Нормально, не беспокойсь. Так… Устал. Напоследок ещё, на почте, сумасшедшую какую-то встретил… Ладно, пойдём к столу.
Пётр Адамович вышел в комнату, оглядел всех, подошёл к Николаю Митрофановичу, поздоровался с ним за руку, кивнул Анисье, обнял Ольгу за плечи, остановился перед Владимиром. Тот протянул руку первым:
– Владимир.
– Пётр Адамович.
Несколько секунд смотрели друг на друга, потом Клавдия Ивановна позвала всех к столу.
Молодых посадили во главе стола, отец с матерью сели слева, со стороны невесты, а председателя и Анисью посадили справа. Первый тост сказал Николай Митрофанович, который при отсутствии родителей жениха выполнял роль свата. Вторую рюмку поднял Пётр Адамович, сказав положенное. От тоста к тосту стол оживал, степенную мужскую беседу разбавляли скорые женские вопросы, оханья и аханья.
– Подождите, я же совсем забыл, – спохватился председатель. – У меня для вас подарок! А ну-ка, Клавдия, принеси там, в сенях, свёрток.
Клавдия Ивановна быстро сходила и вернулась со свёртком. Николай Митрофанович неспешно размотал тряпицу и достал аккуратно сложенный платок, протянул его Ольге.
– Носи, дочка!
Затем из складок вынул серебряный портсигар и протянул его Владимиру.
– Это тебе! Трофейный. Ты же куришь? Ну, вот и ладно. Как раз пришёлся.
Он, убрав тряпицу в карман брюк, взял рюмку.
– За молодых! – выпил залпом. Закусывать не стал. – Когда свадьбу играть думаете?
Ольга смутилась, посмотрела на Владимира.
– Зимой хотели, после Нового года, – ответил тот.
– Зимой, это правильно! Весной пахали, сажали, летом растили, осенью убирали, а свадьбы зимой играли. Верно, Петро?
Пётр Адамович за столом сидел, погружённый в свои мысли, отвлекаясь на тосты и нехотя участвуя в разговорах, и сейчас, при вопросе председателя, он как бы очнулся:
– Всё правильно, Николай Митрофанович.
– Мы тоже кое-чего приготовили! – вскочила Клавдия.
Через минуту она вынесла из кухни большой каравай.
– Вот, – протянула она блюдо Ольге. – Невеста должна разрезать и всех угостить.
– Ну мам! Мы же договаривались, без этих пережитков.
– Ничего не пережитков, – затараторила Анисья. – Всегда так было, чтобы достаток, чтобы хозяйка в доме!..
– Не обижайся, доча, – Клавдия протянула ей нож. – Уважь стариков. Меня-то, когда за твоего отца отдавали, ещё и пол заставили подмести, а ему выкупать пришлось…
Ольга вздохнула и, немного стыдясь городского Владимира, стала резать хлеб. Потом все съели по кусочку, пожелали дом полную чашу, выпили.
– Пойдём, покурим, Петро. – Председатель поднялся. Он всегда чуть коверкал имена на западноукраинский манер и произносил букву «г» как «хэ», так как родители были родом с Тернополя, а на Кубань переехали перед самой войной.
Они вышли на крыльцо. Николай Митрофанович достал пачку сигарет, угостил Петра Адамовича и закурил сам.
– Ты чего такой хмурый нынче? – спросил Николай.
– Да вроде всегда не шибко весёлый, – не сразу ответил Пётр.
– Это да. Но сегодня что-то особенно хмур. Аль дочку жалко отпускать?
– Грустно чуток. Рад за неё, конешно, но одна же она у меня..
– А-а, тогда понятно. А то я думал, случилось чего… Пенсию оформляешь?
– Сегодня был в райцентре, надо бы ещё завтра съездить, но не поеду – устал. Потом заеду.
– Ну, как знаешь…
Посидели молча, лишь в вечерних сумерках вспыхивали огоньки сигарет, коротким и частым огоньком у председателя, и глубоким и редким затягом у Петра. Тишину нарушил Николай.