Ник появляется меньше, чем через полчаса. Он выходит из такси и растерянно озирается по сторонам. Я надавливаю на клаксон, представляя, как жители близлежащих домов проклинают меня за это. Сосед оборачивается и точно видит мою машину, но почему-то остается на месте. Будто раздумывает, стоит ли ему делать следующий шаг. Стоит ли подходить так близко к краю, по которому привыкла ходить я, но не он. Время замирает вместе с ним, и я, кажется, задерживаю дыхание в ожидании развязки. Какая-то часть меня просит его одуматься и уйти, но другая… Другая готова открыть дверь, выйти наружу и галопом помчаться к нему навстречу.
Но Ник принимает решение быстрее, чем я. Он делает робкий шаг, а затем еще один. Снова останавливается, опускает голову, словно ему тяжело дышать. А потом резко срывается с места и почти бежит в мою сторону. Не успеваю опомниться, как он уже оказывается совсем близко. Секунда, и сосед снова сидит на пассажирском сидении моего авто.
Он выглядит таким опустошенным и поникшим, что у меня не хватает смелости сказать хотя бы «прости». Не укладывается в голове, что он так сильно нервничал из-за моей неожиданной пропажи. Мы ведь чужие. Чужие, чужие, чужие. Я проговариваю это про себя не меньше тысячи раз, чтобы не допустить хотя бы мысль, что между нами есть нечто большее. Я для него никто. Никто, никто, никто.
– Пожалуйста, – хриплый голос соседа разрезает воздух, – больше так никогда не делай. Не пропадай без предупреждения. Не тогда, когда живешь со мной под одной крышей. И не тогда, когда так часто говоришь о смерти. Что, по-твоему, я должен подумать в такой ситуации? Ты хотя бы перезвонила Саве? Ты вообще хоть о ком-то, кроме себя любимой, думаешь?
Не знаю, как это выходит, но я со всего маху отвешиваю ему глухую пощечину, и на бледном лице Ника остается красный след. Испуганно одернув руку, я подношу ее ко рту и изумленно смотрю на соседа. Интуитивно жду сдачи, но ничего не происходит.
– Почему ты не… – я чувствую, как уголки глаз начинает щипать от слез, – почему не ударишь в ответ?
– Сдурела что ли? – Ник протягивает мне раскрытую ладонь. – Дай руку.
Я почти уверена, что сейчас у меня случится истерика, но все равно выполняю его просьбу. Он зажимает мою руку в своих прохладных ладонях. Из-за выступивших слез перед глазами все плывет, но я хорошо вижу, что он на меня не злится.
– Почему ты плачешь? – спрашивает он спустя пару минут, когда мое лицо становится совсем мокрым.
– А почему ты после всего, что я, – из-за всхлипов у меня не выходит говорить неотрывно, – сделала и сказала, ведешь себя так… по-доброму.
– Потому что вижу, как сильно тебе сейчас плохо. – Ник продолжает держать мою руку в коконе из своих ладоней, и от этого я чувствую себя так, будто оказалась в самом безопасном на свете месте.
Из моей души вырывается вся накопившаяся невыносимая боль, и Ник смиренно ждет, когда все закончится. Пару раз мне кажется, что он хочет протянуть руку к моему лицу и смахнуть со щек теплые слезы. Приходится снова напомнить себе, что это невозможно, потому что мы чужие, а я для него по-прежнему никто. Он рядом только из вежливости и жалости.
Успокоившись и собравшись с силами, я достаю из сумки бумажные салфетки и кое-как привожу себя в порядок. Пишу Саве, что со мной все хорошо, и завожу машину. Ник отворачивается к окну и всю дорогу не сводит глаз с пролетающих мимо дорожных пейзажей. Я точно знаю, что мы оба жалеем о произошедшем сближении наших сердец. Но у меня никак не получается забыть возникшее несколько минут назад ощущение.
Когда он держал мою руку в своих ладонях, я чувствовала, как в этом касании рождается нечто удивительное, похожее на цветок, пробивающийся сквозь асфальт. Словно на кончиках наших переплетенных пальцев распускался целый благоухающий сад. А убрав руку, я вновь ощутила себя окаменевшей снаружи и внутри.
В детстве, когда во время болезни меня лихорадило, мама всегда садилась рядом с моей кроватью и просила дать ей руки. Она называла это сэндвичем из ладоней. Мои – маленькие и ослабленные, ее – большие и сильные. Я до сих пор помню это ощущение и то, как успокаивающе оно на меня действовало. Болеть не страшно, когда знаешь, что рядом есть человек, который возьмет твою руку в свою и не отпустит ее, пока не станет лучше.
Когда в глазах Ясмины блестят слезы, мне сразу приходит идея сделать для нее то же самое. Я не особо верю в силу человеческого прикосновения, но ничего другого у меня нет. Кажется, что за те двадцать минут, пока ладонь Ясмины покоится в моих руках, я успеваю впитать в себя частички ее кожи. Она плачет совершенно беззвучно, и это поражает до глубины души. Никаких дрожащих плеч и громких всхлипов. У нее абсолютно безучастное выражение лица и взгляд, устремленный в никуда. Складывается впечатление, что она годами тренировалась плакать молча. Я смотрю на Ясмину и не понимаю, как можно снаружи оставаться каменной глыбой, когда внутри столько боли.
