Сейчас Фиме не позволял скучать Кабельный завод. Советская экономика заметно шла вразнос, дефицит с каждым днем завоевывал все новые и новые позиции, заставляя снабженцев совершать подвиги там, где ранее в них не было малейшей надобности. Тем не менее, чувство нехватки чего-то не проходило.
Утром следующего дня Морозовский решил себя побаловать, прихватить часок-полтора утреннего сна. Проснулся он от звука громких женских голосов. В окно он обнаружил возле ворот белый «Жигуленок» Ирины Вороновой, а выйдя во двор, увидел и хозяйку автомобиля, которой Дора демонстрировала собственноручно выращенную рассаду цветов.
– Фимочка! Догадываюсь, что на ближайшие двадцать четыре часа род человеческий тебе опостылел. Но на минутку я тебя оторву? Клянусь, только по производственной необходимости. Вчера к концу дня «Сименс» телеграфом попросил подтвердить согласие на транспортировку двигателей для прокатного стана водой. Снабженцев я напрягла, чтобы подготовили ответ, перевод сделала. За тобой, прости, взглянуть и подписать.
– Присядь на пять минут на веранде, пока я надену смокинг.
На давно знакомой веранде появилось что-то новое. Ирина присмотрелась: над журнальным столиком висела неброская, но чем-то привлекающая к себе внимание картина: старинное здание с галереей, мужские фигуры из той же эпохи…
Вошедший Морозовский перехватил ее взгляд:
– Тоже зацепило? В прошлом году, будучи в Ленинграде, я заглянул в антикварный магазин на Литейном. Уже уходя, обратил внимание на эту картину, явно «старого голландца». «Просветите меня, – обращаюсь к пожилому продавцу. – Что-то напоминает, а вспомнить не могу». Он мне в ответ: «Боюсь вас разочаровать, это копия. Что не есть хорошо. Но копия очень качественная. Чему можно порадоваться. И цена не кусается. Оригинал – „Старая биржа в Амстердаме“ голландца Беркхейде. Если не ошибаюсь, где-то семидесятые-восьмидесятые годы семнадцатого века. Автора копии – моего старого друга и однокашника – я знаю лучше, но он просил его не рекламировать. Знаете, дети растут, и им приходится покупать уже не куклы, а кооперативную квартиру».
– Биржа?
– Она самая. И тут на меня накатила ностальгия. Ни секунды не размышляя, говорю: «Беру!».
– Я, Фима, тебя понимаю. Даже мне со стороны было видно, что дело это не простое, но живое и полезное. Юра как-то сказал, что опередили вы время. Вот сегодня было бы самое то. Ты не думал над тем, чтобы вернуться к своей доброй старушке? Оживить, омолодить ее, дать разгуляться. Без риска угодить за решетку. И между делом показать фигу придуркам, загубившим хорошее дело. Если надумаешь, позови, когда будешь разрезать красную ленточку. И мы с тобой споем Визбора:
Вот уже пять часов новый, 1990 год шагал по уральской земле. Делал это он, чуть пошатываясь от принятого на грудь дефицитного, но все еще доступного широким слоям трудящихся «Советского шампанского». Ряды здорового, годами сплоченного коллектива, как обычно, встречавшего Деда Мороза у Морозовских, ближе к утру стали редеть. Сигналом к «отходу» послужило появление молодежного квартета в составе Дины Брюлловой, Кати Шмаль, Левы и Марка Морозовских. После вечеринки в студенческом клубе ребята заглянули поздравить родителей. Они же предложили «старикам», по знакомой с детства традиции, прежде чем направиться домой, прокатиться на ледяных горках у главной городской елки.
Оставив жен мыть и убирать посуду, папы, в сопровождении очень даже подросших детей, выдвинулись к пункту назначения. Оседлав кем-то предложенный фанерный лист, Брюллов лихо разогнался и, еще на склоне, въехал ногами в филейную часть средней упитанности, упакованную в добротную мужскую дубленку.
– Не уверен – не обгоняй, Сенна[42]! – не оглядываясь, добродушно произнесла дубленка. Брюллов прислушался, затем присмотрелся. Финишировал он, почти сидя верхом на отставном первом секретаре обкома Ячменеве.
– Всеволод Борисович, не гневайтесь! Это я не со зла! – оправдывался Брюллов, помогая Князю Всеволоду подняться на ноги.
Ячменев неловко обнял его, внимательно, совершенно трезвым взглядом, посмотрел в глаза:
– С Новым годом, профессор. Зачем плохо обо мне думаешь? Любителей пнуть бывшего «первого» найдется немало, но, уверен, ты не из их числа.
Подошли Морозовский и Шмаль, поздоровались.
– Извините, товарищи, профессиональная болезнь больших начальников и маленьких работников торговли под названием: «вас много, а я один». Лица ваши знакомые, а кто есть кто, не помню.
Брюллов представил друзей. Морозовский среагировал первым: