Сам себе удивляясь, Влад подобные задачки щелкал как орехи. Находил людей, причастных к их решению. Выяснял, можно ли иметь с этими людьми дело. Прикидывал, каким путем идти. Прямым, законным, или по принципу: «умный в гору не пойдет, умный гору обойдет». После чего находил проводников, способных показать тропку в обход горы.
Следуя их советам, он, не мешкая, перерегистрировал свою «Стрелу», расширив виды ее деятельности. Заодно подправил отраслевое название «Panelka Car Service» на универсальное «Panelka Capital Service», сохранив при этом аббревиатуру, уже известную деловой публике.
За год Скачко сказочно (в советском измерении) разбогател. Но при этом, как мимоходом заметил его давний «вождь и вдохновитель» Дьяков, «не скурвился».
Свой пятый десяток Ефим Маркович Морозовский отметил широко, но без присущего ему огонька. Гульнуть без фейерверка не позволяла натура. Если работать порой еще можно вполсилы, то отдыхать вполсилы неинтеллигентно. Да и окружающие это могут понять неправильно, подумать, что жмотничает.
За очень редким исключением, Фима доброжелательно относился к людям, с которыми вместе шел по жизни. Можно сказать, любил. Но когда судьба надолго разводила по разным тропкам, забывал. Спустя годы по какому-то поводу он ловил себя на мысли, что близкий когда-то Николай (Остап, Гога и пр.) исчез из его жизни, а он о нем даже и не вспомнил. Былое теплое чувство к этому человеку в смеси с долей стыда оживало. Чтобы потом снова плавно уйти.
Под это явление юбиляр подвел теоретическую базу:
– Внимание к конкретному человеку – ресурс тоже не безлимитный. Но хотя бы частично мы эту несправедливость можем и должны компенсировать юбилеем.
На компенсацию Ефим Маркович выделил четыре дня. Первый посвятил заводчанам и «официозу» – министерскому, городскому и районному начальству, которое поздравляет по долгу службы. Во второй день его гостями стали деловые партнеры – бывшие сотрудники Биржи, асы снабжения и сбыта Камска и его окрестностей от Иркутска до Праги. Третье торжество объединило коллег из его музыкального прошлого и собеседников по «салону Шерер».
«Выходил из запоя» Фима в кругу семьи и друзей. Семьи – во главе с папой. Друзей – от школьных – из Бендер до свежеприобретенных – из камского СИЗО. Дора предложила и эту, самую дорогую для него встречу, провести в ресторане, но Фима воспользовался своим правом вето.
Одну причину, оправдывающую его упрямство, он жене объяснил так:
Вторая причина, о которой Фима умолчал, была его личной, строго скрываемой тайной. Еще от его родителей они с Дорой унаследовали традицию: если приглашаешь гостей, то выпивки и закуски для них должно быть с запасом. С юных лет он слышал правильные папины слова:
– Человеку, который в одиннадцать вечера обнаруживает, что его гостям хочется «повторить», а в доме нет ни одной бутылки, я не доверю быть материально ответственным даже за использованные гондоны.
Гости не всегда были в форме, вкуснятина оставалась, и тогда на два-три последующих дня наступал «праздник живота»: забыв о борьбе с весом, Фима подъедал неиспользованные резервы.
Фортуна не подвела и в этот раз. Проводив последних гостей в аэропорт, вечером Морозовский вернулся на дачу. Будущее, подобно праздничным призывам ЦК КПСС, ожидалось светлым и прекрасным. Директор разрешил ему на два дня «уйти в подполье», а с кухни доносились аппетитные запахи банкетной «незавершенки».
Юбилей прошел не только масштабно, но и душевно. Несмотря на нездоровый интерес, проявленный к нему ОБХСС, Морозовского наградили орденом «Знак Почета». «Первым и наверняка последним», – подумал он. Все было распрекрасно… И все же чего-то не хватало.
«Чего же? – задумался „новорожденный“. – Да куража, азарта от преодоления трудностей, упоения от победы, добытой умом и терпением».
Эти чувства он испытывал в последний раз тогда, когда создавал свою Биржу. Эта задачка была непростой, рисковой. Он чувствовал кайф не столько от «гонорара», сколько от создания чего-то оригинального, полезного. Необходимость при этом обманывать государство даже прибавляла азарта. Общение с охранителями социалистической собственности азарт существенно убавило, но, как оказалось, не до конца.
Распрощавшись с Биржей, Морозовский испытал двойное чувство. С одной стороны, облегчение: постоянные конспирация и повышенная бдительность все же напрягали. С другой стороны, какое-то ощущение вдруг образовавшейся пустоты. Однажды он ее уже ощутил, покинув оркестровую яму и высокий мир музыки. Тогда упоение свободой и освобождение от необходимости жить по указанию дирижерской палочки через месяц-второй превратились в безвоздушное пространство, в котором ему не хватало недавно ненавистных репетиций и домашних упражнений. Впрочем, это быстро прошло.