– Всеволод Борисович, мы просто обязаны возместить вам физический и моральный ущерб, нанесенный этим неуклюжим молодым человеком! Предлагаю зайти к нам (десять минут в прогулочном темпе), чтобы в тепле за рюмкой чая мы смогли это исполнить. И попутно закрепить в вашей памяти наши с полковником исключительно светлые образы.
– Благодарю. Но я здесь, – он кивнул на поджидавшую его компанию, – со всем выводком – с детьми и внуками. Если это приглашение будет перенесено на ближайшее будущее, приму с удовольствием. А вот Юрия…
– Владимировича, – подсказал Брюллов.
– … если он не против, попрошу со мной прогуляться и пошептаться. Вроде бы мы с вами рядышком живем?
Ячменев легонько взял Брюллова за локоть, и они двинулись по заснеженному проспекту, пропустив вперед его домочадцев.
– Юрий Владимирович. Не часто, но вспоминаю наш с тобой давний разговор и испытываю некоторое неудобство. Я тогда тебя склонял к откровенности, а сам полной взаимностью не отвечал. Не совмещалась откровенность с положением. Теперь почти полтора года я не при деле, намордник этот как-то сам по себе исчез, и я могу тебе вернуть старый должок. Хотя для начала один вопрос тебе задам.
Ячменев остановился то ли передохнуть, то ли сосредоточиться.
– Может, ты обратил внимание, что я ни во что не вмешиваюсь, даже когда зовут. Хотя, понимая, что это глупо, перед собой я ответственность за область по-прежнему чувствую. Радуюсь всему в ней хорошему, удивляюсь чудному, переживаю за промашки и тем более за глупости.
Он раздраженно развернулся к своему собеседнику.
– Вот пустили на самотек выборы в союзные народные депутаты. Демократия! Выбор народа! Кого освобожденный народ выбрал от нашей промышленной и культурно-университетской области? Из десяти депутатов два – толковые директора-промышленники. С ними все в ажуре. Один – железнодорожный начальник второго уровня. Знаю я его. Серый, как валенок. Пять сельских директоров и председателей. Два из них – хорошие парни, но пороха не придумают. Только исполнители. Политики из них будут, как из меня балерина, помяни мое слово. Остальные – горлопаны. Критиковать горазды, да и то не по делу. А самим что-то создать – нет ни ума, ни настырности. Еще два депутата – совсем свеженькие. Как их теперь называют, «демократы». Не поленился я, сходил на их встречи с избирателями. Один, инженер-испытатель авиадвигателей, парнишка толковый. Он всех своих конкурентов в лице генеральных директоров расплющил, как Бог камбалу. Может далеко пойти.
– Это вы о Дерягине? – уточнил Брюллов.
– О нем. Вы знакомы?
– Самую малость. Но наши оценки совпадают.
– Второй – учитель из райцентра. Ну, не разглядел я, за что его любить и жаловать. А ведь проголосовали. Может, потому, что соперники еще более неказистые, да еще из сельских вороватых начальников. Вот и хочу я тебя спросить, как всегда рассчитывая на твою прямоту. Разнарядки на депутатов из ЦК теперь нет, токарей и доярок никто в погоне за процентом больше не втюхивает. Почему же тебя – грамотея, вольнодумца, рукастого и головастого; твоих друзей, о которых немало хорошего наслышан, не было среди кандидатов? Шанс вам дали. Дерзайте, очаровывайте избирателя, выигрывайте. Подобно этому Дерягину. И уже на самом верху сейте не наше кондовое, аппаратное, а ваше свежее и разумное.
– По больному месту бьете, Всеволод Борисович. Я себе тоже этот вопрос задаю. И даже ответ имею. Не от имени поколения, друзей-товарищей, а от себя лично. Гарантирую, что ответ честный, но не уверен, что правильный. Я давно ощущал недостатки одряхлевшей партийно-советской Системы, но в набат не бил, а лишь шептал, в том числе и вам. Почему? Во-первых, не герой. Герои у нас оказывались или на нарах, или, побывав на них, за кордоном. Во-вторых, моя жизнь внутри Системы сложилась довольно комфортно. Немало тепла от ее нагревательных батарей мне перепало. Мне, персонально, на карьеру, на бытовые условия жаловаться грех.
Брюллов почувствовал, что он как бы оправдывается, и непроизвольно чуть добавил металла в голосе.
– Что меня напрягало и напрягает? Слегка – дефицит вкусного и красивого. Сильнее – необходимость ловчить и «доставать», а не покупать на честно заработанные деньги. Раздражали скупая пайка свободы и тотальное лицемерие, в котором мы с вами тоже отметились. Пропорционально месту работы и должности, я меньше, а вы, извините, больше. Готов ли я из-за этих напастей, взяв в руки оружие, идти на баррикады? Продуманно и уверенно говорю – нет. Ни к чему мне революция. А вот эволюции я очень хочу. Но, при своем немалом честолюбии, не уверен, что мое пребывание в депутатах что-то изменит. Вот и присматриваюсь, принюхиваюсь. В свободное от работы время. Как вам, Всеволод Борисович, моя версия? Рвотного рефлекса не вызывает?
– Если не хитрить, то финал не очень. Принюхиваться необходимо, но в меру. Чтобы осторожность не перешла в трусливое бездействие. И лишнего на себя не наговаривай. Если ввяжешься в настоящую драку, мудаков, желающих на этом сыграть, найдется с избытком. Теперь и я созрел отвечать. Допрашивай, профессор.