Последние два слова «первый» мог и не добавлять. По неписаным управленческим законам, часы после восемнадцати были, что называется, облегченного режима. Рядовые сотрудники и тем более сотрудницы по окончании рабочего дня минута в минуту покидали свои места и мчались забирать детишек из детских садов, сметать в авоськи остатки того, что утром было выложено на полки магазинов. Те, кто помоложе, в девятнадцать уже чистили перышки перед свиданием или походом в театр. Если вдруг после шести начальству понадобилась бы какая-нибудь незамысловатая, но необходимая справка или цифра, то, вероятнее всего, она оказалась бы в опечатанном сейфе младшего специалиста женского пола, стоящего сейчас в очереди за внезапно выброшенными на прилавок импортными колготками.
Даже самые настырные и наглые посетители и просители знают, что приема в нерабочие часы не бывает. Если чудом и добудешь нужную резолюцию, то печать на нее тебе все равно шлепнут не ранее девяти с минутами утра.
По этим и другим сходным причинам после восемнадцати часов в рабочий график включалась рутина типа «работа над документами», ожидание звонков из московских кабинетов (с учетом разницы в часовых поясах) или то, что не требовало мелочности и суеты. К примеру, доверительная беседа.
Именно эта форма общения босса и подчиненного, справедливо высоко ценимая последним, ожидала Атаманова в первый послепраздничный вечер.
– Николай Петрович, – с места в карьер начал Ячменев, – ты в курсе, что у нас второй месяц нет секретаря обкома по транспорту и транспортному строительству?
– Не только в курсе, но и ощущаю. Порой надо наябедничать, а некому.
– Тебе известно, что я обсуждал твою кандидатуру на этот пост?
– Первый раз слышу.
– Это уже хорошо. Значит, из тех четырех, кто об этом осведомлен, никто не проболтался. Тогда вряд ли ты знаешь, что при обсуждении твоей кандидатуры один из этих четырех сначала попросил тебя не трогать, а потом произнес фразу: «Атаманов уже не тот».
– Не знаю. Но эту фразу уже слышал в свой адрес от Бычкова, своего непосредственного шефа, начальника управления дороги.
– С расшифровкой?
– Да, по моей просьбе. Он считает, что в моей работе нет того задора, что был раньше. Нет новых ярких починов, проектов, инициатив.
– Мне он сказал то же самое и подтвердил весомым аргументом: за последние четыре года у Атаманова нет ни единого взыскания за нецелевое использование средств. А раньше были одно лучше другого: за строительство стадиона, за реконструкцию Дома культуры, за непрофильную загрузку УМЦ, за оснащение вагоноремонтного завода без фондов.
– Даже не знаю, что ответить. Зато появились поощрения и даже орден. Не без вашей помощи.
Ячменев достал из ящика стола страничку машинописного текста с многочисленными пометками на полях.
– Не подхалимничай. Тебе это не идет, – он посмотрел на страничку. – Орден за первые места во всесоюзном соревновании три квартала подряд. Благодарности и премии министра за снижение аварийности, экономию электроэнергии, высокие надои в подшефном совхозе, как победителю городского конкурса «Микрорайон высокой культуры и благоустройства». Чтобы не забыть, как ты умудряешься благоустраивать без нарушения финансовой дисциплины?
– Опытнее стал, осторожнее… и хитрее.
– Это я чувствую. И все же как, по-твоему, прав Бычков или нет? И у меня порой такие мысли проскакивают.
– Сколько у меня времени для ответа?
– Ты сегодня в графике последний. Жена вот уже двадцать лет за поздний приход домой не обижается. Выходит, что можем поговорить, не глядя на часы.
– Бычков в чем-то прав, в чем-то нет. Прав в том, что я уже не тот. Стал старше и осмотрительней.
– Лет пять назад ты мне рассказывал, что тебя влекут вперед новизна и толковые подчиненные. Новизна – это всегда риск. Она осталась на вооружении сегодняшнего возмужавшего Атаманова?