Покамест Николай принялся активно исправлять нарушения. Будучи от природы далеко не глупым человеком, он не мог не отметить, сколь широко распространилось среди офицеров вольнодумство, которое проявлялось в отступлениях от правил, от формы… Николай писал: «И без того уже расстроенный трехгодичным походом порядок совершенно разрушился»; он негодовал: «…позволена была офицерам носка фраков» – и искренне возмущался: «Было время (поверит ли кто сему!), что офицеры езжали на ученье во фраках, накинув шинель и надев форменную шляпу!»
Таковы были особенности мышления Николая Павловича: он сначала видел форму, а потом уже содержание. Из внешних отступлений от формы он делал вывод о том, что и «сердцевина» подгнила. Николай писал: «Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте; уважение к начальникам исчезло совершенно, и служба была одно слово, ибо не было ни правил, ни порядка, а все делалось совершенно произвольно и как бы поневоле, дабы только жить со дня на день». Такое положение дел он называл «военным распутством», с которым, по его мнению, было необходимо самым решительным образом бороться.
Несмотря на молодость, будущий император сумел выделить среди офицеров тех, от кого исходила наибольшая опасность: «Вскоре заметил я, что офицеры делились на три разбора: на искренно усердных и знающих; на добрых малых, но запущенных и оттого незнающих; и на решительно дурных, т. е. говорунов дерзких, ленивых и совершенно вредных; на сих-то последних налег я без милосердия и всячески старался от них избавиться, что мне и удавалось».
Что ж, некоторые из будущих декабристов вполне подходили под это определение. Петр Григорьевич Каховский явно относился к таким «дурным» офицерам. Он не раз «бывал в штрафах» за «разные шалости».
Декабрист Розен передал нам такие слова Николая Павловича: «Господа офицеры, займитесь службою, а не философией: я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню!» Под философами Николай, скорее всего, имел в виду членов офицерских обществ (артелей), занимавшихся изучением передовой западной философии – будущих декабристов. После окончания Наполеоновских войн в обществе стали происходить перемены. Русские офицеры привыкли принимать решения, от которых зависела судьба Отечества. Они ощутили себя вершителями истории. За время войны они многое повидали и многое узнали, а теперь всерьез задумались о том, что происходило на их родине.
Надо сказать, что по части управления государством Россия не могла быть отнесена к передовым странам. Монархия в России была абсолютной, то есть главенствующую роль играла воля правителя, а не законы. В законодательстве царил хаос, так как отсутствовал единый свод законов. Сменявшиеся друг за другом императоры издавали подчас противоречащие друг другу указы и манифесты, и порой чиновники – даже высокопоставленные – не знали, каким из этих документов руководствоваться. Окончательное решение всегда оставалось за царем – самодержцем всероссийским.
Существовало крепостное право – то есть более половины населения страны было лично несвободным и совершенно бесправным. Людей продавали и покупали, словно скот; к ним применяли жестокие физические наказания.
Многих просвещенных, думающих людей такое положение перестало устраивать. Они не могли не думать о том, как изменить существующее положение. Тогда и стали возникать ранние преддекабристские организации – офицерские артели: одна в Семеновском полку, другая среди офицеров Главного штаба («Священная артель»), Каменец-Подольский кружок, «Орден русских рыцарей» и чуть позже – «Союз спасения».
«Молодежь много читала, стали в полках заводить библиотеки, появились книги – сочинения Франклина, Фиранджиери, политическая экономия Сея[15]. Жадное до образования юношество толпилось в залах на публичных курсах, особенно у Гавриила Романовича Державина, где происходили чтения любителей русской словесности и где читали Крылов, Гнедич, Лобанов», – вспоминал будущий декабрист Николай Иванович Лорер.
