Неизвестно, когда точно начались разговоры о том, что престол перейдет к Николаю. Считается, что впервые Александр Павлович объявил Николаю о том, что именно он избран для того, чтобы занять трон после его, Александра, смерти, зимой 1819 года.
Вот как сам Николай описывает это событие: «В лето 1819-го года находился я в свою очередь с командуемою мной тогда 2-й гвардейской бригадой в лагере под Красным Селом. Пред выступлением из оного было моей бригаде линейное ученье, кончившееся малым маневром в присутствии императора. Государь был доволен и милостив до крайности. После ученья пожаловал он к жене моей обедать; за столом мы были только трое. Разговор во время обеда был самый дружеский, но принял вдруг самый неожиданный для нас оборот, потрясший навсегда мечту о нашей спокойной будущности. Вот в коротких словах смысл сего достопамятного разговора.
Государь начал говорить, что он с радостью видит наше семейное блаженство (тогда был у нас один старший сын Александр, и жена моя была беременна старшей дочерью Марией); что он счастия сего никогда не знал, виня себя в связи, которую имел в молодости; что ни он, ни брат Константин Павлович не были воспитаны так, чтобы уметь ценить с молодости сие счастие; что последствия для обоих были, что ни один, ни другой не имели детей, которых бы признать могли, и что сие чувство самое для него тяжелое. Что он чувствует, что силы его ослабевают; что в нашем веке государям, кроме других качеств, нужна физическая сила и здоровье для перенесения больших и постоянных трудов; что скоро он лишится потребных сил, чтоб по совести исполнять свой долг, как он его разумеет; и что потому он решился, ибо сие считает долгом, отречься от правления с той минуты, когда почувствует сему время. Что он неоднократно о том говорил брату Константину Павловичу, который, быв одних с ним почти лет, в тех же семейных обстоятельствах, притом имея природное отвращение к сему месту, решительно не хочет ему наследовать на престоле, тем более что они оба видят в нас знак благодати божьей, дарованного нам сына. Что поэтому мы должны знать наперед, что мы призываемся на сие достоинство.
Мы были поражены как громом. В слезах, в рыдании от сей ужасной неожиданной вести мы молчали! Наконец, государь, видя, какое глубокое, терзающее впечатление слова его произвели, сжалился над нами и с ангельскою, ему одному свойственной лаской начал нас успокаивать и утешать, начав с того, что минута этому ужасному для нас перевороту еще не настала и не так скоро настанет, что может быть лет десять еще до оной, но мы должны заблаговременно только привыкать к сей будущности неизбежной».
Николай Павлович принялся отказываться от неожиданно свалившейся на него великой чести: «… я осмелился ему сказать, что я себя никогда на это не готовил и не чувствую в себе ни сил, ни духу на столь великое дело: что одна мысль, одно желание служить ему изо всей души и сил и разумения моего в кругу поручаемых мне должностей; что мои мысли даже дальше не достигают».
Но Александр Павлович был непреклонен. Решение было принято, и оно не обсуждалось. После его ухода Николай и Александра остались пораженными и обескураженными. Оба понимали, что их спокойной жизни пришел конец. «Мы с женой остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое, полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с которой всюду открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть, в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить или воротиться. Вот совершенное изображение нашего ужасного положения» – так описывал свои чувства Николай.
Но внешне ничего не изменилось, по крайней мере на время. Объявив о своем решении младшему брату, Александр Павлович на том и остановился.
Так прошло три года.
В 1822-м великий князь Михаил Павлович, имевший обыкновение посещать своего старшего брата Константина во время его редких визитов в Петербург, описал следующую сцену. Как-то вечером он необыкновенно долго ожидал приглашения к ужину у матушки вдовствующей императрицы. Обыкновенно ужин бывал в 10 часов вечера, а в тот день за стол сели лишь в 12:00.
После ужина Константин произнес: «Помнишь мои слова в Варшаве! Сегодня вечером всё кончилось: я объявил государю и матушке мои намерения и мою непреложную решимость. Они поняли и оценили их. Государь обещал составить обо всем этом акт, который сложится в четырех экземплярах – в Государственном совете, в Сенате, в Синоде и на престоле московского Успенского собора, – но которого содержание будет хранимо в глубокой тайне и огласится тогда только, когда настанет нужное к тому время».
Минуло еще несколько месяцев. В августе 1823 года Александр I, наконец, подписал манифест о добровольном отречении Константина Павловича, в котором говорилось: «Наследником нашим быть второму брату нашему, великому князю Николаю Павловичу». Но манифест этот опубликован не был. В церквах продолжали молиться за Константина Павловича как за наследника престола.
