Далее Бенкендорф с восхищением описывает, как вся огромная толпа, опустив глаза перед «грозным повелителем», умолкла и стала креститься, многие заплакали. Тогда Николай сказал: «Приказываю вам сейчас разойтись, идти по домам и слушаться всего, что я велел делать, для собственного вашего блага».
«Толпа благоговейно поклонилась своему царю и поспешила повиноваться его воле» – так завершает Бенкендорф описание этой сцены, добавляя: «Порядок был восстановлен, и все благословляли твердость и мужественную радетельность государя».
Николай объехал весь Петербург, по которому были расставлены выведенные из казарм войска. Он обращался к солдатам, ободряя их, «везде его принимали радостными криками, и появление его водворяло повсюду тишину и спокойствие».
Эпидемия продлилась долго и унесла много жизней. Священники не успевали отпевать умерших. Николай взял за правило приезжать в Петербург каждую неделю по два-три раза и каждый раз объезжал войска. Эта его манера общаться непосредственно с народом во время каких-либо бедствий или восстаний восхищала многих. Но некоторым она казалась чрезмерной. «Сие решительное средство, как последнее, не должно быть всуе употребляемо, – писал Пушкин. – Чернь перестает скоро бояться таинственной власти и начинает тщеславиться своими сношениями с государем. Скоро в своих мятежах она будет требовать его появления как необходимого обряда».
А болезнь ширилась. Она проникла и в Новгородские военные поселения, где случился кровавый бунт, жестоко подавленный.
Центром мятежа стал город Старая Русса, где народ убил городничего, разгромил полицейский участок, разграбил питейные дома. Обезумевшие поселяне убивали офицеров и членов их семей.
Красочно, с подробностями, этот бунт описал Лаврентий Серяков – кантонист, будущий художник-гравер, которому в то время было 9 лет: «Толпа бушевала; раздавались крики, брань, угрозы; шум становился все сильнее и сильнее… Бывший мой учитель унтер-офицер грамотей Остроухов не избег печальной участи: избитого, полуживого его привязали к столбу. Поздно вечером мимо столба проходила моя матушка; заметив учителя, она тихонько его окликнула. Страдалец узнал ее и чуть слышным голосом сказал: " – Матушка, дай мне, пожалуйста, напиться; у меня в горле горит…" Ночью бунтовщики, по большой части пьяные, расхаживали по селу, пели песни и вообще были как бы в чаду от совершенных ими безумств. На каждом шагу встречались сцены вроде следующей: сидит небольшая группа бунтовщиков, распивают награбленное вино и закусывают громадными обломками сахара, забрызганными человеческою кровью…» Чтобы спастись от расправы, офицерские жены переодевались в сарафаны, так как европейское платье делало их мишенью для восставших.
Николай лично руководил подавлением мятежа и даже встречался с некоторыми бунтовщиками – с теми, кто раскаялся.
«Конечно, я могу вас простить, но как Бог вас простит?» – говорил он. Николай распорядился составить военно-судные комиссии, которые определяли вину каждого и назначали наказания – обычно очень суровые. Бунтовщиков прогоняли сквозь строй и наказывали кнутом столь жестоко, что многие погибали. Все это видел и позднее в деталях описал Лаврентий Серяков: и казнь приговоренных к смерти бунтовщиков, и наказание шпицрутенами, и клеймение осужденных на каторгу. Он писал: «Наивно – детскими, любопытными глазами – следил я за взмахами кнута и взглядывал на спины казнимых: первые удары делались крест на крест, с правого плеча по ребрам, под левый бок и слева направо, а потом начинали бить вдоль и поперек спины. Мне казалось, что палач с первого же раза весьма глубоко прорубал кожу, потому что после каждого удара он левою рукой смахивал с кнута полную горсть крови. При первых ударах обыкновенно слышен был у казнимых глухой стон, который умолкал скоро; затем уже их рубили как мясо…»
Этот бунт привлек внимание властей к тому, что военные поселения, оставшиеся в наследство от прошлого царствования, далеко не столь хороши, как предполагалось изначально. Бенкендорф осторожно отмечал «глубоко укоренившееся в поселениях неудовольствие к своему положению» и «необходимость изменить начала устройства» этих поселений. Но, конечно, шефа жандармов волновали не чувства, не страдания людей, вся жизнь которых проходила в кабале и неволе, а та опасность, которую они представляли для режима. Он считал нужным искоренить «дух братства и совокупных интересов, который из… гренадерских полков составлял как бы отдельную и притом вооруженную общину, разъединенную и от армии, и от народа». Жестокое подавление восстания, пытки и казни он считал «блестящей страницей» в царствовании Николая I.
«Война в Польше, бунт в Западных губерниях, страшная смертность в столицах, мятеж на Сенной и в военных поселениях – все это обещало мало хорошего», – пишет Бенкендорф.
