После этих слов Эймерик подошел к скамье короля и встал на одно колено. Склонил голову, видя перед собой лишь черный, расшитый серебром бархат королевских одежд. И после секундного ожидания, показавшегося бесконечным, почувствовал, как венценосная рука легла ему на плечо. Это было изволение согласия на вступление в должность.
Инквизитор встал и вернулся к алтарю; архиепископ наблюдал за ним с едва заметной улыбкой. Эймерик, гордо приосанившись, обвел взглядом присутствующих. И заговорил – порывисто, гневливо, охваченный каким-то зловещим возбуждением, за которым пряталось ликование.
– На земле Арагона, столь дорогой Господу, – земле, которая вскоре воссоединится с Ним, – звучат бессмертные слова псалмопевца. Помни, Боже: враг поносит Господа, и люди безумные хулят имя Твое. Не предай зверям душу горлицы Твоей; собрания убогих Твоих не забудь навсегда. Призри на завет Твой; ибо наполнились все мрачные места земли жилищами насилия. Восстань, Боже, защити дело Твое! – Потом, еще громче, Эймерик повторил: – Восстань, Боже, восстань, защити дело Твое![30]
Восторженная толпа в один голос повторяла:
– Восстань, Боже!
Эймерик замолчал; крики толпы, отдававшиеся эхом от свода потолка, становились все громче. Инквизитор поклонился королю, поцеловал руку архиепископа и широкими шагами направился к выходу. После секундного колебания доминиканцы последовали за ним, распевая
Выйдя из церкви, Эймерик оказался в толпе собратьев, которые наперебой поздравляли его и пытались заключить в объятия. Едва инквизитору удалось вырваться, как перед ним выросла фигура смеющегося отца Арнау.
– Поздравляю, магистр, – низко поклонился лекарь. – Еще одна такая речь, и вам наденут корону Арагона.
– Это терновый венец, – ответил Эймерик, пожимая плечами, – а скоро он будет колоть еще больнее. – Потом резко добавил: – Идемте, предстоит много работы.
Больше ничего не сказав, инквизитор направился к башне, розоватой в лучах полуденного сарагосского солнца – этот цвет очень резко диссонировал с тем, что башня скрывала.
Именно тогда огромная женская фигура с длинными черными волосами и отсутствующим взглядом на несколько мгновений появилась в голубом небе. Но никто в Альхаферии ее не заметил.
На палубе, насколько позволял привычный полумрак, я смог разглядеть выражения лиц моих товарищей. Даже самые опытные и суровые выглядели потрясенными, а кто-то и вовсе пребывал в шоке. Очевидно, пересечение воображаемого производило впечатление на любого, каким бы закаленным он ни был.
От тревожных мыслей меня отвлек господин Хольц, появившийся на полубаке в компании аббата. Воцарилась гробовая тишина.
– Считается, что после пересечения воображаемого попадаешь в другую вселенную, – начал старпом, как всегда очень уверенным тоном. – Это совсем не так. Мы по-прежнему в той же вселенной, но на огромном расстоянии от Земли и в другом времени – в прошлом. Сейчас мы в… – он посмотрел на аббата, будто советуясь. Свитледи кивнул. – …в 36 году от Рождества Христова, и находимся в системе Гамма Змеи, рядом с планетой без названия: для удобства назовем ее Олимп.
Свитледи разразился уже знакомым смехом, от которого становилось не по себе:
– Олимп! Здорово ты придумал! Молодец, Хольц!
Помощник капитана не обратил внимания на его слова.
– Вам, наверное, говорили, что ваше тело раздвоится. Это больше похоже на правду, чем чушь про разные вселенные. На самом деле в том году, в котором мы отправились в путешествие, на орбите вокруг Луны по-прежнему вращается такой же корабль с таким же экипажем, – Хольц взглядом заставил стихнуть поднимавшийся с палубы недовольный гул. – Однако, как видите, вы абсолютно реальны. Если захочется, то, выполнив задание, можно даже вернуться назад в следующую после отправления минуту и соединиться с нашими «двойниками». В таком случае о произошедшем у нас останутся лишь смутные воспоминания. Но мы не будем этого делать, потому что за время, проведенное здесь, поймем, что «двойники» транслируют нас через воображаемое. Иначе наше тело растворилось бы и исчезло за считаные мгновения.
Экипаж снова загудел, на этот раз более встревоженно. Не знавшие английского просили товарищей перевести им слова Хольца, но суть идей, о которых говорил помощник капитана, передать было сложно, и на лицах многих читалась растерянность.
Свитледи жестом показал, что пора заканчивать. Хольц кивнул. Покрепче обхватил руками перила.
– А теперь все за работу. Мы начинаем приближаться к Олимпу и достигнем его примерно через шестнадцать часов. – Он поискал глазами второго помощника, затерявшегося среди членов экипажа. – Господин Диксон, ваши бригады выходят в первую смену. Ровно через пятнадцать минут.
