Последние, загадочные для меня слова Свитледи произнес не таким уверенным тоном. Но больше ничего подслушать мне не удалось. Господин Диксон заметил, что я нахожусь слишком близко к каюте капитана. Скорее обеспокоенный, чем раздраженный, он отправил меня мыть дальний угол кают-компании.
В конце смены, когда мы гуськом брели на нижнюю палубу, Диксон задержал меня и кивком велел зайти к себе в каюту. Обстановка была простая – лишь стол, два стула, несколько шкафов да кровать, на которую он сел.
– Что ты слышал? – спросил Диксон ничего не выражающим тоном.
Я не осмелился лгать.
– Насколько я понял, мы сбились с курса. Капитан винит в этом аббата, а аббат – корабль.
Диксон кивнул.
– Все правильно, но «сбились с курса» в нашем случае не означает, что мы не добрались до пункта назначения. Мы добрались, только оказались не в том времени, в каком было нужно. Это не так просто понять.
Я почувствовал, что Диксону, от которого все держались на расстоянии, очень хочется почесать языком. И решил этим воспользоваться.
– Если можно, объясните, пожалуйста, поподробнее.
Он задержал на мне взгляд, а потом кивнул. Взял со стола листок и ручку и начертил систему декартовых координат.
– Предположим, что ось абсцисс – это пространство, а ось ординат – время, – он указал ручкой на вертикальную линию. – В начале нашего путешествия за считаные доли секунды мы сделали рывок вперед – как во времени, так и в пространстве, – Диксон нарисовал диагональную линию вправо-вверх. – Потом разогнались быстрее сверхсветовой скорости и попали в воображаемое, где были спроецированы в прошлое – в пространстве и во времени, – он начертил еще одну линию, намного длиннее, на этот раз вправо-вниз, закончив довольно близко к оси абсцисс. – Что ты видишь?
– Как вы говорите, вижу, что точка прибытия по шкале времени находится ниже, чем должна, а по шкале пространства правее, чем должна.
Диксон вздохнул.
– Вот именно. Только в пространстве это действительно та точка, которая была нужна, – Хольц называет ее Олимпом, – а вот время оказалось неверным.
– И сильно мы ошиблись?
– Да. Мы должны были попасть в 36 год после Рождества Христова на Земле, то есть находиться на линии, параллельной оси абсцисс с ординатой 36. А оказались в 1352 году. И исправить это невозможно.
– А есть разница?
– Очень большая. Прометей и Свитледи рассчитывали найти на Олимпе нечто, чего до 36 года еще не было, а в 1352-м уже нет, – Диксон с серьезным выражением лица посмотрел на меня. – Только прошу тебя, ради бога, не спрашивай, что именно.
Эймерик с нетерпением ждал, пока тюремщик ключом на тяжелой связке откроет третью решетку перед тюремными камерами на первом этаже башни инквизиции. После того, как в присутствии Педро IV отец Николас сам провозгласил себя великим инквизитором, прошло два дня, в течение которых он ни минуты не сидел сложа руки. Теперь пришла пора пожинать первые плоды своих усилий.
В башне находилось несколько камер, примыкающих к залу аудиенций и канцелярии. Лишь одна из них была просторной, но лебедки, приделанные к потолку, свисающие с них веревки, заточенные железные прутья и лежащие вдоль стен утяжелители говорили о том, какую прискорбную функцию она исполняла. Остальные камеры представляли собой клетушки без окон, где содержались заключенные, находящиеся под судом. Остальные узники инквизиции в ожидании следствия коротали долгие дни в обычных тюремных камерах, не очень больших, но, по крайней мере, не так похожих на могилы.
Эймерик держал факел, пока тюремщик возился с замком последней камеры, которая была еще меньше и мрачнее, чем другие. Доносившийся изнутри приглушенный стон стих, как только инквизитор осветил каморку.
Перед ними, прикованная цепями к стене, сидела хозяйка таверны. Она прищурила покрасневшие глаза, будто столь яркий свет был ей невыносим. Эймерик едва ее узнал: в растрепанных волосах клочья паутины, платье испачкано экскрементами. В миске на полу ни крошки; впрочем, трактирщица все равно не смогла бы до нее дотянуться – слишком тугими были цепи, стершие в кровь запястья и порвавшие одежду.
Эймерик почувствовал сострадание, которое тут же подавил. Первые дни заключения, твердо верил он, должны быть самыми жестокими, чтобы преступник сразу осознал, какая судьба его ждет, если он не покается. Поэтому жалкий вид женщины не вызвал у него чувства вины – лишь смутное беспокойство, причину которого он не мог разумно объяснить.
– Вас зовут Тереза Прието? – резко спросил инквизитор.
Женщина смотрела на него покрасневшими глазами, будто не понимала, что ему нужно. Потом, с трудом проглотив слюну, выдавила:
– Разве вы сами не знаете?
– Это вас не касается. Отвечайте на мои вопросы коротко и ясно, без лишних слов. Вам известно, почему вы здесь?
– Нет, не известно, – едва слышно прошептала пленница. Казалось, каждое слово причиняло ей боль. И хрипло вздохнув, добавила: – Я хочу пить.
