– Вам дадут пить, когда придет время, – сказал Эймерик, подняв палец. – А пока думайте о том, чтобы полностью во всем сознаться. – Потом приказал тюремщику: – Вымойте эту несчастную и приведите в зал заседаний к Третьему часу. Но есть или пить не давайте. Только пусть переоденется.
– Будет сделано.
Эймерик снял со стены погашенный факел, зажег его, другой оставил тюремщику, вышел из камеры и отправился в канцелярию. Над столами, где в сумках лежали стопки бумаг, в лучах утреннего света вихрем кружилась пыль. Увидев Эймерика, старший нотариус, объяснявший что-то молодому помощнику, прервал свою речь и подошел к инквизитору.
– Магистр, мне сказали, что вы намерены провести слушание.
– Да, моссен Санчо, – ответил Эймерик. – Я хочу допросить женщину, которую доставили в тюрьму вчера утром, Терезу Прието. Это займет не больше часа.
– Почту за честь быть нотариусом на слушании. Кого еще вы хотите там видеть?
– Отца Арнау Сентеллеса, если сможете его найти.
– Инфирмариуса? Но у него нет опыта, и потом, он не…
– Три дня назад я лично назначил его инквизитором. А если у него будут какие-то затруднения, вы всегда сможете помочь своим мудрым советом.
Польщенный моссен Санчо поклонился. Эймерик вышел из канцелярии, где уже начали появляться первые просители. Накануне он просмотрел незавершенные дела. Обвиняемых было не так и много. Христианин, которому вменялось в вину отправление культа богов своего арабского слуги, два еврея, судимых за проклятия в адрес папы, упомянутого при разговоре в таверне, пять послушников-францисканцев, которые призывали Церковь вернуться к бедности, прусский еретик с невыясненными убеждениями, подозреваемый в принадлежности к Братьям свободного духа[32]. Вот и все.
Поднимаясь по лестнице, Эймерик прокручивал в голове ход десятка допросов, которые провел вместе с отцом Агустином. Поверхностные вопросы, слишком большое доверие к словам свидетелей, и снова – пытки, пытки, пытки. Проблема заключалась в отсутствии точных правил, определяющих действия инквизиторов. Эймерик хотел проводить допросы иначе, но пока точно не знал, как именно. Предстоящее слушание было первой проверкой созревших у него идей.
Следующие полчаса инквизитор посвятил подготовке зала заседаний к приближающемуся процессу. Сначала закрыл окна, чтобы внутрь не мог просочиться ни один луч солнца. Потом приказал завесить стены большими черными полотнищами – вид арабских орнаментов оскорблял его чувства. Филигранные украшения потолка остались на виду, но помещение освещал лишь один канделябр, стоящий перед судьями, да свеча на столе нотариуса в низком подсвечнике. Поэтому зал был погружен в полумрак, скрывающий убористую и изящную вязь неверных. На месте для подсудимых Эймерик положил треугольником три доски, а за спинами судей поставил огромное распятие. И наконец покрыл стол знаменем с крестом, оливковой ветвью и мечом, тем самым, под которым он шествовал на похоронах отца Агустина в присутствии самого короля.
Когда отец Арнау вошел в залу, то не смог сдержать восклицания:
– Здесь как в погребальной часовне!
– Именно так, – самодовольно ответил Эймерик. – А вот и нотариус. Идемте, моссен Санчо, идемте. Пора принести клятвы.
По традиции все присутствующие поклялись хранить молчание о том, что увидят и услышат. После этого вызвали охранника и приказали ему привести пленницу.
– Какое именно преступление ей вменяется? – обмакивая гусиное перо в чернильницу, спросил нотариус.
– Я бы сказал, колдовство… – после секундного размышления ответил Эймерик. – Да, пишите «колдовство».
– Она проходит как свидетель или обвиняемая?
– Как виновная, – пожал плечами инквизитор.
Звон цепей возвестил о приходе Терезы. Женщину переодели в голубой балахон, который не мог скрыть следов перенесенных ею страданий. Освобожденные от цепей запястья по-прежнему кровоточили. Лодыжки, на которых виднелись подтеки крови, были закованы в кандалы. Конец цепи держал тюремщик, а за ним шел монах-утешитель – слабоумный с виду францисканец с небольшим распятием в руке. Нужен он был в первую очередь для того, чтобы число судей доходило до четырех, как того требовал закон. Замыкал процессию солдат; он закрыл дверь и остался стоять у входа.
Присяга заключенной заняла несколько секунд. Женщина с таким трудом выговаривала слова, что Эймерик приказал принести ей немного воды, только чтобы смочить губы и горло. Выпив, трактирщица опустилась на край треугольного сиденья, устроенного максимально неудобно, – доски заходили ходуном и застучали друг о друга, как кости.
– Может, дать ей поесть? – спросил отец Арнау, садясь на скамью рядом с Эймериком.
– Чем меньше у пленника сил, тем он сговорчивей, – сурово посмотрев на лекаря, вполголоса сказал инквизитор. И решил добавить: – Не позволяйте себя разжалобить. Эта женщина не так невинна и не так беззащитна, как кажется. Скоро сами убедитесь.
Отец Арнау не ответил. Продиктовав нотариусу все обязательные положения, предваряющие слушание, Эймерик обратился непосредственно к заключенной, не глядя на нее.
