Николас Эймерик, инквизитор полностью

До полудня оставалось всего ничего, и высоко стоящее в небе над Эбро солнце окрашивало воду в розоватые цвета. Но Эймерик скакал вдоль реки совсем недолго. Вскоре он свернул на юг, и едва различимая дорога увела его в бескрайнюю сухую, совершенно ровную степь. Повсюду, куда ни глянь, – лишь голая красноватая земля, с редкими тускло-зелеными пятнами оливковых деревьев. За долгое время инквизитор не встретил ни одного человека; казалось, везде царит запустение. Но потом на пути стали попадаться большие загородные дома, которые здесь называли алькерии или даже борды; пасущиеся неподалеку от них мулы и коровы; кое-где Эймерик замечал пастухов, раньше времени гонящих стада баранов с Пиренеев. Однако эти редкие картины не могли скрасить однообразия бесплодной, выжженной солнцем равнины.

За скупые, неброские краски природы, за простоту рельефа Эймерик и любил Арагон. Селений здесь было немного, а после Великой чумы их осталось и того меньше; порой путник мог проехать несколько десятков миль, не встретив ни одной живой души. Это больше всего нравилось инквизитору. Путешествие в одиночестве по пустынной земле, где, возможно, никогда не жили люди, взбодрило его и вернуло ту внутреннюю гармонию, которой ему постоянно не хватало в городе.

Теперь он мог спокойно подумать о событиях последних дней. Расследование приняло необычный оборот, и оставалось только догадываться, что за тайны и призраки сбивают его с толку. Но они, хоть время от времени и вызывали тревогу, не могли вселить в его душу настоящий ужас. И неудивительно. С одной стороны, с раннего детства его воображение питали мрачные и трагические фигуры на священных изображениях, жестокость уличных казней, отголоски беспощадных войн, нескончаемые и отвратительные зрелища болезней. Своей стремительной и пока еще короткой карьерой в инквизиции он был обязан отчасти этим впечатлениям, к которым позже добавилось доходившее почти до одержимости зловещее ощущение, что дьявол где-то рядом и полностью одолеть его невозможно.

С другой стороны, строгость взглядов доминиканцев и характер самого Эймерика заставляли его подозревать, что за пугающими явлениями стоит злая, но последовательно действующая сила, которую Церковь может сломать и уничтожить, как только удастся пролить свет на суть событий и явлений. Именно поэтому он поддавался страху не более чем на мгновения, видя двулицые трупы детей или огромную фигуру женщины (Дианы?) в небе. А после этого чувствовал непреодолимое желание восстановить божественный порядок там, где его нарушило зло, и стремился вернуть прочность самим основам существования, которые должны быть непоколебимы.

Примерно в Девятом часу Эймерик почувствовал голод. Жалко, что он не захватил с собой ни еды, ни даже фляги с водой. Но делать нечего. Придется покинуть эти пустынные просторы и поискать более оживленное место.

Спустя довольно долгое время он выехал на широкую дорогу. Видимо, когда-то она была вымощена камнем, который весь потрескался и раскрошился под тяжестью бессчетных повозок. Вскоре навстречу Эймерику попался какой-то льигальо[35], везущий зерно в город, а чаще встречались мусульмане, работающие в полях, некогда им принадлежащих. Но никакого постоялого двора не было видно, а Эймерик, все еще опьяненный одиночеством и не желающий вызывать чужое любопытство, не хотел расспрашивать путников.

Наконец он решился сойти с лошади и попросить хлеба и воды в алькерии у обочины. Посреди луга с чахлой травой, по которому бродили две свиньи, стоял приземистый дом. Бедно одетый, сгорбленный старик-крестьянин молча выслушал просьбу незнакомца и кивнул арабскому мальчику, возившемуся у печи. Тот, поняв приказ без слов, вернулся с кувшином воды и свертком.

Эймерик жадно выпил всю воду, не обращая внимания на капли изо рта, стекающие на шею.

– Спасибо, добрые люди, – поблагодарил он. – Не могли бы вы напоить мою лошадь?

Все так же молча старик показал на деревянное корыто у стены дома. Судя по тому, что затхлая вода едва скрывала дно, из корыта обычно пили свиньи. Но лошадь не стала капризничать и с довольным пофыркиванием его осушила.

Эймерик снова сел в седло.

– До монастыря в Пьедре далеко? – спросил он.

Старик неопределенно махнул рукой, указав на юго-запад. Потом снова занялся своей работой, а слуга последовал примеру хозяина.

Пожав плечами, инквизитор вернулся на дорогу и мелкой рысью поскакал в указанном направлении. Когда дом скрылся за спиной, он взял сверток, собираясь откусить от краюхи хлеба, которую рассчитывал там найти. Но это оказалась сложенная в несколько раз зеленая тряпка. Развернув ее, Эймерик резко бросил поводья и вскрикнул.

На тряпке лежал отрубленный человеческий язык. И шевелился, как будто еле слышно выговаривал неразборчивые слова.