Ну и, конечно, наши отношения с Этьеном крепли день ото дня. Я понимала, что прикипела к голубоглазому гитаристу не только душой, но и телом. Забавно, конечно, что мне потребовалось убить уйму времени, дабы понять простую истину: мое чувство к Этьену не имеет ничего общего с дружеской привязанностью. Возможно, тому виной было наличие у меня мужа, ибо из-за него в моем подсознании прежде светилось табу, мешающее ослабить контроль и ощутить себя женщиной в полной мере – прочно укоренились определенные установки на восприимчивость к противоположному полу, стереотипы поведения, обязательства перед Эриком, и прочее, и прочее. Но все это, в конце концов, угасло. А еще во мне навсегда умерли бесполый киборг и «железная леди». Отныне меня неизменно «тянет» на платья, духи и косметику – причем, иной раз настолько сильно, что я чувствую себя без них «чересчур разоблаченной», лишенной загадочного шлейфа, шарма – словом, слишком уж откровенной – точно обнажено стоящей перед зрителями на сцене амфитеатра. Временами мне просто дико необходимо нанести на щеки сантиметровый слой белил, дабы скрыть смущение, волнение и… что-то еще – новое, доселе неведомое! Или даже лучше занавесить лицо вуалью. Я вдруг на своей шкуре ощутила и поняла всю важность священного ритуала, придуманного повитухами: имею в виду момент, когда младенцам закрывают лица и прячут их – дескать, от сглаза. Мои чувства к Этьену – тот же младенец, и они до такой степени юны, хрупки и беззащитны, что способны затрепетать, согнуться или застонать от ветра и ливня грубых слов, насмешливых взоров, любопытного шушуканья.
Румяна, белила, платья. Да откуда же, черт возьми, взяться дамскому магазинчику на борту дирижабля?!
Я то и дело с тревогой вглядываюсь в загадочное лицо Этьена: вдруг у него на сердце творится совершенно иная «непогода»? Этьен отвечает на мой взор непостижимой улыбкой. Но от этого я лишь становлюсь в сотни раз сдержаннее: а не то, чего доброго, влюблюсь в него крепче, чем он в меня – как мне такое пережить? Попытаться же спросить Принца Грозы напрямую, что он питает ко мне – это все равно что сжечь собственную лягушачью кожу, за которой я старательно прячу свое беспокойство и свою горячность. Без этой кожи я помчусь отсюда прочь, без оглядки, через тридевять земель, сгорая от стыда за собственное бессилие – и коли Этьен пожелает найти меня, то ему придется стоптать не один десяток пар железных сапог! Никогда прежде я не была заперта в рабской клетке своих чувств, а плюнуть на них сил моих нет – от одной только мысли об этом возникает желание метаться туда-сюда, биться головой о стену и кричать, что есть мочи: «Сын Лилианы, ты сделал меня! Ты поимел мой мозг. Но тебе не заставить меня наступить на горло собственной крутизне, ты понял?..»
В конце концов, отчаяние мое сменяется усталостью, и я вновь расслабляю границы сознания, отдаюсь во власть воображения, где просто плыву по реке любви. И мнится мне, что передо мной опять раскрывает свои объятия девственный лес моего детства, да мавки водят вокруг меня хоровод, расплетают мне косы, покрывают голову белым платом, подготовляя меня к новой, неведомой жизни…
Сама же я, в свой черед, всякий раз отвечаю на вопросительный взгляд Этьена счастливой улыбкой победительницы. Таково уж мое нерушимое правило – выглядеть «на все сто»: я ведь не могу позволить себе быть «не в духе» в его присутствии, и тем более – раскисать! Что до настроения Принца Грозы, то он, по обыкновению, либо весел, либо замкнут, но всегда одинаково немногословен – ежели, конечно, это не касается штурманского дела. То есть сын Шаровой Молнии нем, как рыба, и таинственен лишь относительно планов о будущем наших с ним отношений.
Помимо всего прочего, Этьен до сих пор не утратил склонности к резким перепадам настроения. В период платонической дружбы я не столь остро, как сейчас, реагировала на все эти его «критические дни», поскольку не считала нужным принимать разное непонятное чересчур близко к сердцу. Но теперь…Что ж, как знать: либо я привыкну к его выходкам, либо все это мне чертовски надоест…
Однажды, к примеру, Этьен весь день просидел запертым в своей каюте. На мои упорные стуки в дверь ворчливо и угрюмо отвечал, что, мол, ему нужен полный покой и он не хочет видеть никого – в том числе и меня.
