Вняв оклику Принца Грозы, к Наташе и Буривою присоединился Себастьян Хартманн, решив взять дело под свой контроль. Аккуратно орудуя пневмопереключателем, Сева изловчился мастерски поставить наружную створку на рельс, не зацепив при этом настройки внутренней. Но к несчастью, бывшая розовая, а ныне серая змейка атласа, уже успела убежать в сторону, и Порфирию пришлось сгонять в кабину пилота – заложить пару виражей, глядя в монитор и выжидая, пока потоком ветра атлас снова не прибьет наверх. Наконец лента прилипла к стеклу, и Себастьян тотчас наглухо задраил наружную створку иллюминатора. Только после этого он открыл внутреннюю.
– Смотри, не касайся пыли руками, – на всякий случай посоветовал руфферше Марсело Морелли.
Наташа поднесла обрывок ленты к газовому светильнику, подвешенному на кронштейне и горевшему в последнее время даже днем. Мы плотным полукружием пристроились подле нее, сгорая от любопытства. И вот что нам удалось выяснить: та часть полоски, которая находилась внутри помещения, так и оставалась ярко-розовой, шелковистой, блестящей. Другой конец, побывавший за бортом, оказался темно-серым – причем, с абсолютно матовой бархатистой поверхностью.
– Боже, во что она превратилась? – изумленно проговорила Лора.
– В красящую ленту! – вполголоса хохотнул Алексей Фолерантов, теперешний Лорин воздыхатель. – И я даже знаю, куда ее заправить: у меня дома есть потрясающая старинная печатная машинка с мягкими клавишами – в самый раз для твоих изящных ноготков! – продолжал ворковать он, склонившись к своей пассии.
– Скорее уж, она превратилась в ленту полировальную, – нехотя вмешиваясь в беседу двоих голубков, возразил Буривой, – слой грязи больше напоминает угольно-графитную смесь, нежели краску для печати – это что-то вроде абразивного порошка для суперфиниша.
– А ну-ка, дайте-ка мне, – Этьен выхватил у Наташи полоску и медленно пропустил сквозь плотно сжатый кулак. Та лишь слегка заблестела, не посветлев, однако, ни на полтона. – Похоже, ткань пропитана каким-то крепким составом, – задумчиво проронил Принц Грозы, раскрывая ладонь, окрашенную черным веществом. А затем слегка потер растопыренные пальцы и, осторожно лизнув кончик мизинца, удовлетворенно добавил: – Все ясно: тут дичайшая мешанина из угля, свинца, базальта и… алмаза! Так что смотрите, друзья, не трогайте эту гадость – она вопьется вам в поры, изранит руки аж до самых костей и, вдобавок, проникнет в кровь.
Предупредив нас таким образом, Этьен локтем открыл дверь в коридор и чуть ли не бегом понесся в ванную комнату: отмывать руки.
****
Еще через полчаса из пилотской кабины примчался взволнованный Порфирий Печерский:
– Впереди по курсу стартово-посадочная площадка. Прикажете идти на снижение?
Этьен пулей вскочил с кресла и побежал в кокпит. Вскоре он возвратился с сияющими глазами и радостно объявил:
– Похоже, под нами центр города! Во всяком случае, очень удачное место для посадки: взлетное поле находится прямо на крыше небоскреба. Там внизу я видел движущийся лифт, и есть еще что-то, напоминающее супермаркет, городскую ратушу и собор одновременно – все это располагается под стеклянной платформой, – тут взгляд Этьена упал на иллюминатор, который мы недавно открывали, – и, я на сто процентов уверен: снаружи гораздо светлее, чем кажется.
Потревоженный оконный блок выглядел теперь куда темнее других – тех, что располагались справа и слева.
– Поняла! – вскричала я. – Поначалу угольно-алмазно-базальтовый шлак равномерно покрывал все стекла, а когда Наташа разгерметизировала наружную створку окна, то эта дрянь залетела туда и, облепив стекло изнутри, осела в виде второго слоя – вот почему среднее окошко мутнее прочих. На этом основании ты делаешь вывод: если регулярно и тщательно мыть все окна, то день, проведенный внутри дирижабля, перестанет походить на полярную ночь! Я угадала?
– Именно так, – улыбнулся сын Шаровой Молнии. – Конкордия, детка, не хочешь ли пойти в рубку и понаблюдать, как мы садимся?..
****
