В другой раз ему приспичило тет-а-тет переговорить с Буривоем о каких-то «сугубо мужских» делах. Вот бред-то! Что у них могут быть еще за дела?! Такая секретность возмутила меня до глубины души! Когда же я вздумала пойти наперекор Этьену и последовать за ним в рубку к Буривою, то он молча поднял меня на руки и посадил высоко на антресоль несмотря на то, что я визжала и размахивала руками. Под самым подволоком было тесно – не повернуться, и мне пришлось целых две минуты ломать голову над тем, как спуститься или спрыгнуть, дабы случайно при попадании судна в воздушную яму не подвернуть ногу. В конце концов, я оттолкнулась, сиганула на центральный пиллерс и съехала по нему, как пожарный. И да, я сказала «пиллерс», ибо не вижу причин, по которым нельзя применять корабельную терминологию в рамках воздушного судостроения. Раз уж мой милый называет пилотскую кабину рубкой, то и я не премину воспользоваться аналогией по отношению к стойке, поддерживающей перекрытия между этажами-палубами!
Но более всего меня волнуют моменты, когда Этьен смотрит на меня так жадно, жарко и вместе с тем так беспомощно, словно прощается со мной на веки вечные. На мои вопросы типа «отчего у тебя такие странные глаза», отвечает шуткой. Но зато, когда мне однажды вздумалось в ответ пошутить, что, дескать, у меня от твоего облучающего взгляда на лице натрется мозоль, а в груди образуется раковая опухоль, Этьен коротко пообещал дать мне ремня.
Ха-ха! Как же, как же!
****
Все эти мелкие трения – так, ерунда, обычные будни. В целом же, мы с Этьеном ощущали себя непозволительно счастливыми и тщательно прятали наше тихое счастье от остальных: им-то, в отличие от нас, было муторно – такое уж нынче неподходящее время выдалось для личной жизни. Члены отряда «Глории» изо всех сил старались быть бодрыми и веселыми, смешить товарищей, дурачиться. Но в итоге вся веселость оказывалась шитой белыми нитками, и это приводило ребят к еще более удручающему настроению.
Удивила нас всех Наташа Миротворец. Как-то раз она сидела у окна очень серьезная, замкнутая и сосредоточенная, что никоим образом не было на нее похоже. (Обычно руфферша щебетала без умолку и всюду порхала, потрясая руками, точно птица крыльями – пританцовывая, организовывая игры, придумывая развлечения). От прямых вопросов друзей – типа «о чем задумалась» – Наташа нетерпеливо отмахивалась.
– Что случилось? Влюбилась в кого-нибудь из нас или заболела? – допытывался Порфирий, временно поставивший дирижабль на автопилот.
– Колись, какая кручина у тебя на сердце? Какая думка на уме?
– Что замышляешь: стихи пишешь, аль коварные планы вынашиваешь?
– Если вдруг ночью я случайно обнаружу у себя кнопки под простыней, то сразу пойму, чьих паршивых рук это дело!
– Тебя обидели?
Вдруг Наташа вскочила с кресла, побежала в хозяйственный отсек и через пару минут вернулась с рулоном розовой атласной ленты.
Наше любопытство достигло предела, когда, осторожно разгерметизировав внутреннюю створку иллюминатора, она выпустила туда свободный конец ленты. Снова тщательно закупорив «половинку окна» и нажав на пневмопереключатель, Наташа стала медленно отдраивать клинкет наружной створки – но, увы, тот слишком резко дернулся, и створка съехала в сторону, соскочив со своей колеи.
Вскоре розовая полосочка, обдуваемая встречными потоками, заколыхалась в свободном реянии. Убедившись, что ленте ничто не мешает виться змейкой, Наташа кое-как, наспех задраила клинкет наружной створки, оставив, однако, приличную щель, пропускающую воздух и пыль.
– Думаешь, нас твоя фигня развеселит? – ехидно поинтересовалась Лора.
– Нет, но мне интересно, что будет дальше с розовым цветом, – упрямо ответила руфферша, – ждите.
Нельзя сказать, чтобы мы поняли Наташины слова, но за ними определенно крылось нечто большее, чем праздное любопытство. В конце концов, мы всегда уважали мнение нашей подруги, считались с ним, и порою даже обращались к Наташе за практическим советом.
Сначала с розовой змейкой ничего не происходило, но немного погодя нам показалось, что лента стала выцветать. Вскоре мы убедились: это не обман зрения. Еще минут через десять полоска стала абсолютно серой.
– Вот те на! – воскликнула я. – Наташа, как ты узнала, что атлас обесцветится?
– Ничего я не узнала, – раздраженно и смущенно передернула та плечами, – просто интересно было, какие здесь воздух, запах, пыль. Насколько пригодна среда для жизни, и вот… – Наташа замялась, – вроде бы я чувствовала, будто нечто подобное может произойти, но не думала, что так скоро и так явно.
– Молодец, подруга! – в своей дурашливой манере проревел Буривой. – А теперь тащи свою ленту обратно – потрем, понюхаем…
– Эй, только осторожно там, – повернул голову в их сторону Этьен, – смотрите, не допустите разгерметизации камер стеклопакета.
