Когда лифт снова тронулся, мы опустились в освещенный коридор и на этот раз поменяли направление, со скрежетом въехав на серебристые горизонтальные рельсы. А затем тронулись вбок – впрочем, условно говоря, в бок: если отталкиваться от ориентации сидящей на банкетке Наташи. По обеим сторонам лифта тянулись точно такие же рельсы в несколько рядов, и порою перед нами мелькал встречный транспорт. Далее шли тротуары, полные людей, спешащих по своим делам, совершенно не интересовавшихся нами и не обращавших на нас ровным счетом никакого внимания. Стены коридора были выложены кафелем, точно в подземке. Потолок прорезали арки с фонарями на кронштейнах. Когда мы выехали из этого узкого, туннелеобразного места, то очутились на широком проспекте со стеклянным сводом над головой и с фонтаном посреди пятачка, где резвилась, играя, черно-белая ребятня. Вокруг фонтана сидели на лавочках, читая прессу, очкастые родители. Правая сторона проспекта простиралась далеко вглубь, и конца ее видно не было. Миновав серебристую чашу фонтана, возвышавшуюся, равно как и скамьи, на округлом постаменте с порожками, мы увидели ряд ларьков, здание суда, церковь. Обзор слева оказался значительно беднее: вдоль монолитной серой стены тянулись длинные широкие балконы-галереи в несколько ярусов. По ним торопливо вышагивали скучные постнолицые представители делового мира, скрываясь, в конце концов, за массивными пронумерованными дверями.
– Очевидно, это уже не жилые помещения, а офисные, – предположила я и повернулась к Наташе, жаждая услышать ее мнение, – обрати внимание на…
И тут я застыла, так и не окончив фразы: Наташино лицо вдруг стало медленно выцветать, теряя естественные краски – точно симпатические чернила – прямо у меня на глазах. Ошеломленный взгляд Наташи говорил, что и со мной творится нечто подобное. Почти одновременно мы перевели взоры на товарищей.
Себастьян и Марсело были уже полностью серыми, но, вместе с тем, кожа последнего приобрела невероятный лазурный отлив. А у изрядно потускневшего Насоса появилось изжелта-серое сияние, исходящее от лица и волос. Медленнее всех терял цвет Этьен. Его едва заметно проступающая аура у основания была голубоватой, затем белела и плавно переходила в густое красное свечение.
– Что с нами происходит? – в сердцах воскликнула Наташа.
– Мы такими и останемся? – тревожно проговорила я.
Вопросы по привычке были обращены к Этьену, однако вполне правомерно, что ответ прозвучал со стороны Архангела, чьей стихией является Воздух:
– На лицо влияние здешней атмосферы, – утешающим тоном сказал Буривой, – однако, это скорее обман зрения, нежели действие угольно-алмазной пыли – иначе бы мы уже выхаркали легкие да умерли мучительной смертью.
– Думаю, таков эффект многоступенчатого внутреннего отражения, – добавил Этьен. – Все рассеется, друзья мои, едва мы вернемся на наш дирижабль. Печалиться не о чем. Но обрати внимание, Буривой, – заметил он погодя, – удивительнее всего то, что в здешней среде отчетливо проявляется природа наших Стихий!
– Наших, говоришь? Так ведь даже у Марсика таперича, вон, аура видна, – не согласился Буривой, – хотя Марсело – самый обычный человек.
– На Марсело сказалось его пребывание во владениях Стрибога, питье чудодейственного кваса, Стрибожье дуновение, – рассудительно заметил Принц Грозы. – А вообще, друзья, нам с Буривоем давно следовало признаться вам, что мы оба, в равной степени, отчетливо видим природу любого живого существа – не только Архангелов. Впрочем, и вы способны ее разглядеть, если захотите – в сером мире это довольно просто, – ободряюще улыбнулся он нам.
– Ничего я не вижу, – удрученно пробормотала Наташа, – по мне, так даже алмазные стены этого лифта не играют лучами – а должны бы!
– Здесь не только лифт из алмаза, – произнес Этьен, насмешливо подмигнув руфферше, – видала чашу фонтана, статуи, колонны? Думаешь, если они не целиком прозрачные, то значит, это мрамор?
– Я вообще-то решила, что тут повсюду лишь обычное стекло, плексиглас и полиэтилен, чье сияние усилено светом ламп и фонарей, – ошарашено вымолвила Наташа. – Неужели ты хочешь сказать, что я ошибаюсь, и на самом деле это… мать честная! Но разве может быть в мире так много алмаза?
– Еще как может! Сама же видишь, что со стороны этой реальности вся наша планета драгоценная, – гнул свое Этьен, сверля глазами проносящиеся за окном бриллиантовые арки, хрустально-свинцовые пирамиды, зеркальные призмы, – заметь: растений здесь нет вообще. Даже клумб или висячих гидропонических садов. Только базальт да алмаз вместо земли, массивные фигуры из никеля и осмия, имитирующие деревья, хрустальные и родиевые цветы…
– Какие ж это, к черту, цветы, когда здешний мир бесцветен? – ехидно проворчал Себастьян. – Нецветные цветы – вот что это такое!
– Но разве возможно такое, чтобы совсем не было почвы? Ведь все равно же какую-нибудь пыль с песком ветром должно было нанести? Хотя бы сорняки какие-либо должны были вырасти? Я видела говядину на прилавке – чем здесь кормят коров? – упрямо сыпала вопросами Наташа.
