По мере погружения я любовалась гирляндами серебристой элодеи в розово-сиреневом омуте, зарослями кораллов и золотых подводных роз. Мимо проплывали стаи скалярий и барбусов, гурами и лялиусов, стада морских коров и коньков; из-под рук откуда-то раскрывали свои зонтики медузы и выныривали дельфины. Течение становилось все медленнее и теплее, а цвет воды постепенно становился загадочно фиолетовым. И, после того как последняя гигантская улитка посмотрела на меня сквозь лорнетку, а оранжевая чванливая лягушка брезгливо показала мне язык, я уперлась пятками в свежевыкрашенный пол. Стояла слепая чернота.
Неожиданно справа от себя я увидела слабую полоску света, выходящую из створок головоногого моллюска. Раковина была в виде двух полураскрытых, светящихся изнутри розовым свечением, изящных трепетных ладошек, держащих алую жемчужину-сердечко,
излучающую жидкий огонь. Я последовала в направлении, указанном лучом, который продолжал расти и расширяться, преломляя воздух, и, наконец, вышла к огромному белому полотну.
«Значит, это и есть та самая заветная комната, где хранятся сны? Интересно, какую кассету он поставил на этот раз?»
И сердечко из ладошек тотчас показало мне на экране синее сочное небо с глазом золотого апельсина точно посередине, бирюзовое море с белыми барашками и лимонный искрящийся пляж-в-яблоках. Там, на песке, я увидела себя: я лежала, щурясь на солнце, покрытая капельками воды, и глядела куда-то вдаль мечтательно невидящими глазами. А он сидел рядом и покрывал мне спину кремом из взбитых сливок, ласково что-то нашептывая. Я в ответ победоносно улыбалась. «Жаль, не догадалась включить озвучку. Ну, ничего, как только проснется, непременно спрошу насчет тех слов!»
«Значит, он все еще предан мне!» – обрадовалась я. И обняла трепетные ладони, прозрачные, розовые, освещенные внутренним огнем…
Пора было уходить. Я быстро выбралась тем же способом из сиреневой толщи воды. Надела розовые трусики, розовую ночнушку, тапочки и, дрожа от холода, зарылась у него в волосах. Тут только я и сообразила, что его губы во сне не улыбаются, а тянутся в поцелуе.
Он проснулся, посмотрел на смятую подушку сбоку и, потянувшись рукой к волосам, произнес:
– Ау, «Глория», дорогая! Куда опять запропастилась? Ну-ка быстро прыгай в ладошку, проказница!
А потом он медленно и нежно обнимал меня, осторожно доставая из моих спутанных и свалявшихся кудрей улиток и выпуская их обратно в свои хрустально-озерные глаза.
– Улитки ведь могут погибнуть, – ласково упрекал он меня.
****
