– Мы к тому времени трижды обернуться успеем, потому как пришли уже, – ободряюще ответил ему Коляда, – вот и тропа. А теперь пропустите меня вперед, сами же ступайте след в след. Да смотрите – не суйте куда зря свои любопытные носы! Остано́витесь тотчас по моему слову! – строго-настрого наказал он гостям.
Растолкав товарищей, Коляда уверенно зашагал по грунтовой дороге, плавно забирающей влево, и скрылся за деревьями. Гости поспешили за ним, завернули за поворот, сделали несколько шагов… да так и замерли, громко вскрикнув. А после, придя в себя, шарахнулись назад, наскочив друг на друга и едва не упав от неожиданности. Повелительного слова Коляды не потребовалось.
Впереди висела пустота бутылочно-зеленого цвета, такая темная и густо-туманная, что не было видно границ. Казалось, она слизывала языком не только горизонт, небо, дорогу, но и половинки деревьев, отвернутые от нас. Даже на компьютере это выглядело настолько кошмарно, что мы невольно вздрогнули.
– Ужас! – прошептала Ростяна, лежащая справа от меня, а потом подумала вслух. – Если я пойду туда, то сразу умру или долго падать буду, как в Небесный Провал?
– Ты просто исчезнешь, – ответила ей Веденея так же тихо.
– Ужас! – повторила Ростяна.
Марсело крепко обнял подругу и подтянул ей одеяло по самые плечи.
– Пошли отсюда, – обернулся Пересвет к Коляде, – страшное место.
Гости с радостью покинули жуткую зловещую урему – в чем я была, надо признаться, с ними солидарна. Пожалуй, то был единственный из всех, увиденных мною в жизни лесов, который вызывал острую неприязнь. Я мысленно представила, как за ивами по низине, на границе ужасного тумана-из-ничего протекает канализационная река, источающая зловонный пары на всю заградительную полосу.
Над фиолетовым гречишным полем опускался розовый закат. Коляда повел путников по кругу в обход терема, оправленного в золотое яйцо. Вскоре гречишное поле сменилось гороховым, где посреди плетей с вьющимися усиками и стручками кустисто топорщились вереск, донник и сурепка, а когда товарищи миновали и его, то вновь показались спелые колосья пшеницы.
В этот момент в воздухе разлилось сладостное птичье пение, и небеса заплясали всевозможными оттенками гаммы – точно в невидимом чертоге, где-то в вышине засветилась в окнах, занавешенных тонкими креп-шифоновыми шторами, волшебная цветомузыка.
– Хей, вперед, Этьен, не упусти на сей раз свое счастье! – решительно произнес Коляда и слегка подтолкнул Принца Грозы в плечо.
Этьен впервые за долгое время улыбнулся и ринулся на переливчатый зов птицы Алконост. Буривой, Садко и Пересвет поспешили следом.
– Двигайтесь тише, – бросил им вдогонку Коляда, – окружите паву с четырех сторон, залягте в засаде и подкрадывайтесь по-пластунски.
Друзья так и поступили, едва увидели сидящую посреди поля дивную птицу с женской головой, девичьим торсом и человечьими руками, торчащими из-под сине-фиолетовых крыльев. Из ее уст раздавались чарующие звуки грустной волнующей мелодии.
Какое-то мгновение мы на экране наблюдали лишь одного Буривоя, но вскоре возникла картинка «вид сверху», на которой все просматривалось, как на ладони: вот они, четверо «пластунов» медленно подступающие к поющей диве с севера, юга, запада и востока, скрываясь за высокими густыми колосьями…
Птица Алконост их словно бы не замечала. Когда Этьену оставалось до павы лишь рукой подать, то внезапно ее песня оборвалась, и тело начало трансформироваться. Голова стала птичьей, руки втянулись, торс покрылся перьями.
– Хватай, а то улетит! – рявкнул Буривой, в то время как Этьен уже сам сообразил навалиться всей грудью на птичий хвост и схватить певунью за задние лапы. Птица Алконост забилась и громко захлопала крыльями. Тут же подоспели остальные трое «охотников» и прочно прижали ее к земле.
– Остановитесь, несчастные глупцы! – пропищала птица. – Я всего лишь зерном поживиться хочу.
– Мы не дадим тебе улететь, голубушка, – сказал Этьен, – пока не получим твое золотое перышко.
– Я и не собиралась улетать, – огрызнулся птичий голосок.
– Да, но тем не менее ты снова стала вся такой… аэродинамичной! – возразил птице Садко, жестами показывая на себе трансформацию ее туловища.
– Не могу же я зерна клевать женским ртом, тупая твоя башка, мне нужен клюв! – насмешливо прощебетала птица Алконост. – А ты, видать, сильно расстроен тем, что больше не можешь пялиться на мою грудь!
– Фи, как вульгарно, сударыня, – ответил Садко, густо покраснев, – никак не положено… на службе мы.
Наташа с Добрыней так и прыснули в кружки с остатками чая.
– Нам всего лишь нужно твое драгоценное перышко, – как можно вежливее вымолвил Пересвет, – и требовательно добавил, – пожалуйста! Это вопрос жизни и смерти. Ведь ты всегда можешь вырастить себе взамен другое, не так ли?
