Выходит, Этьен изначально был обречен распасться на атомы и «вернуться назад» – иначе говоря, преобразоваться в свою исходную форму существования, именуемую Архангелом? И все из-за того, что он каким-то образом оказался связанным с молодым человеком, лежащем сейчас на кровати, и являлся виновником его тяжелого состояния? Тогда возникает вопрос: что именно столь бесцеремонно заимствовал сын Лилианы у несчастного мигранта – тело или душу? Если первое, то почему Эрик Эрикссон на период заимствования не превращался в субтильное привидение и не летал по дому, пугая старушку-матушку – о чем та, без всякого сомнения, не преминула бы поведать мне? А если второе, то почему разум Эрика Эрикссона никогда не овладевал сознанием Этьена – иными словами, почему у Этьена не случилось диссоциативное расстройство, при котором он не смог бы адекватно идентифицировать себя, а также не смог бы вспомнить детство, Лилиану, миры? Почему Принц Грозы ни разу не возомнил себя кем-то другим – к примеру, почему не рассказал мне о Швеции, о наводнении с последующим отбытием в Россию, о краже данных? Нет, не сходится, контроль над телом и душой тут вовсе ни при чем. Что же такого важного одолжил Архангел у человека? Вдруг в моей голове отчетливо прозвучал ответ Велеса: судьбу. Как все запутанно, однако…
Тем временем женщина не оставляла мне времени на раздумья:
– Эрик со вчерашнего вечера мечется в бреду. Выглядит так, будто ему что-то снится, да вот только разбудить его никак не получается. Может, у вас получится?
– Не знаю.
Услышав мой голос, молодой человек заметался и невнятно пробормотал:
– Глория…
– Эрик! – позвала я.
Никакой реакции.
– Эрик Эрикссон.
Словно в ответ, его дыхание стало более спокойным и размеренным. Вздувшаяся, было, жилка на шее снова сделалась незаметной: пульс постепенно выравнивался, Эрик – засыпал.
– Хельг, – тихо проговорила женщина, – Хельг, дитя мое, проснись!
Я посмотрела на нее с недоумением.
– Так звали его деда, – пояснила женщина, – понимаете, мы с сыном вынуждены все время скрываться от властей, и потому сменили личности. Если бы мой мальчик не назвал ваше имя, я бы ни за что вас сюда не впустила. Вы его друг, хорошая знакомая?
– В некотором роде, да, – ответила я, помедлив.
– Думаю, он узнал ваш тембр.
Тут я не выдержала и, поддавшись внезапному импульсу, решилась рискнуть:
– Этьен! – позвала я его, стараясь придать своему голосу душевность и властность одновременно, – Этьен, проснись!
И тогда, наконец, молодой мужчина открыл глаза. Они оказались абсолютно такими же голубыми и пронзительными, как у Сына Шаровой Молнии. Я заворожено взглянула на точную копию моего возлюбленного, не в силах произнести ни слова. Женщина охнула и всплеснула руками:
– Этьен? Кто такой Этьен?
– Мама, – произнес, улыбнувшись, Хельг (я решила отныне называть его этим именем, дабы не поминать ненароком своего покойного супруга Эрика-Бальтазара), и перевел взгляд на меня, – Глория… ты ведь Глория? Я что, все еще сплю?
– Ты проспал восемь месяцев, – ответила ему мать, – хотя на мой взгляд, ты скорее находился в коме, нежели в летаргическом сне. Впрочем, диагност из меня никакой: в медицине-то я ничего не смыслю. Ну а врача вызывать, сам понимаешь, опасно было: начнет лишние вопросы задавать, страховой полис требовать, прочие документы… Да и потом, ты же знаешь, нам вечно не хватает денег, даже на еду. Особенно теперь, когда ты в бегах и не работаешь. Тем не менее, родной мой, ты, бесспорно, нуждаешься в самом тщательном обследовании…
Так и не договорив фразы, женщина скрылась в узком темном коридоре.
– Нет, я все еще сплю, – с недоверием произнес Хельг, приподнимаясь на кровати и хватаясь трясущейся рукой за спинку, – потому что ты… вы – дама из моего сна. Следовательно, вы мне снитесь.
– Знаешь что. Давай лучше на «ты».
– Лады, – Хельг вяло повел плечами.
– Скажи, а у меня, случайно, не было в твоем сне другого имени? – с любопытством наседала я, пытаясь понять глубину взаимосвязи Архангела Огня со спящим молодым человеком.
– Конкордия! – тут же выпалил Хельг и тихо, почти нежно прибавил: – Но мне больше нравится «Глория».
– А тебя как зовут на самом деле, помнишь? Кто ты? И откуда ты вообще?
Хельг наморщил лоб:
