– Я хотел отправиться с Ростяной, – нарушил тишину Марсело Морелли, – поддержать ее в горе. Но князь Кудеяр и Цветана Руса решительно воспротивились моему участию: дескать, я еще не член семьи, и все такое. Пообещали, что я прибуду потом, через несколько дней, вместе с остальными, на погребальную церемонию.
– И они совершенно правы, – сказала Веденея, – народ должен проститься со своим духовным пастырем один на один. Ведь Многорад Многорадович Перловый умер, как герой, и будет посмертно представлен к награде.
– Но каким образом Многорад Многорадович собирался защитить Этьена? – слабым голосом спросила я.
– Я нашел его с распятием в одной руке и белым платком перемирия в другой, – объяснил сидящий напротив меня Буривой, – очевидно, жрец пытался остановить обезумевшего Бальтазара, переговорить с ним, прийти к соглашению…
– Он потому и спустился на берег, – добавил Порфирий Печерский, – заподозрил нечто неладное, но не стал говорить об этом ни нам, ни сыновьям: мол, у меня имеются свои каналы связи со Стихиями, а вы идите, не мешайтесь. На самом же деле жрец мог случайно увидеть из окна вертолет Бальтазара Брауна или заприметить какое-то непонятное движение вдали под холмом.
– Скорее всего, он услышал шум пропеллера, – предположил Себастьян Хартманн, – сумел различить особые рокочущие звуки в промежутках между взрывами салюта. Хотя, впрочем, вообще-то я думаю, что Бальтазар прибыл сюда значительно ранее, задолго до салюта, и успел укрыть вертолет в тени деревьев. Примерно в то самое время, когда мы слушали музыку.
– Я тоже слышал звук, напоминающий шум лопастей, – раздался удрученный голос Тима, – но тогда я решил, что так положено. Ну, понимаете, типа, это дежурная сестра из питомника отправилась срочно за лекарствами для животных, или еще что-нибудь подобное – так мне показалось.
Веденея подошла к Тиму и приобняла его:
– Иди, отдыхай, братец, день сегодня выдался тяжелый.
– Да, лучше вам всем сейчас лечь, – поддержала ее идею мама.
Мы встали из-за стола.
– Ты вот что, Конкордия, береги артефакты, – посоветовал мне Буривой, – лучше спрячь с глаз подальше. Теперь ты в ответе за Силу, оставленную тебе.
Превозмогая внезапно свалившуюся на меня усталость, я поднялась по порожкам, зашла в спальню и щелкнула дверным замком. Наконец-то все оставили меня в покое. Я опять одна, и должна учиться привыкать к одиночеству.
Вдруг новая боль пронзила мое сердце: на кровати, аккуратно сложенная стопкой, лежала одежда Этьена: куртка, клетчатая рубашка, свитер, брюки. Я схватила их и прижала к себе – каждая складочка хранила частицы запаха любимого, и мне просто необходимо все это сохранить. Что-то хрустнуло в глубине куртки – купюра или просто листок? Я машинально сунула руку в карман: это оказался адрес, некогда выведенный мелким размашистым почерком Этьена:
И тут я вспомнила, что пообещала Этьену позаботиться о настоящем Эрике Эрикссоне, чья жизнь находится в опасности. Завтра же отправлюсь в Адлер. Хотя, чем я могу помочь горемыке, не понимаю? Если он, по словам Этьена, полгода пребывает в коме, то каким образом я выведу его из нее? Может, больному требуется от меня нечто большее, нежели медицинский уход? И наконец, в чем заключается опасность, какой несчастный Эрик подвергается? Ведь поскольку самозванцу Бальтазару Брауну настал каюк, проблема должна была исчезнуть сама собой? Однако же Этьен полагал, что этого недостаточно. Может, на имя бедняги Эрика открывались мошеннические кредиты, вырос шестизначный долг, и потребуются мои задокументированные показания относительно подписи, принадлежащей на самом деле моему покойному мужу, якобы подавшемуся в бега (пусть лучше власти не знают о его смерти)? Поживем – увидим. Справлюсь или нет – не знаю, но сделаю все, что смогу. По крайней мере, совесть моя перед Этьеном будет чиста.
А сейчас самое время выспаться.
…Чего-то в комнате не хватает…
Исчезла гитара Этьена! Все-таки она была частью его сущности и тоже распалась на атомы. Интересно, а истаяла бы гитара при успешном завершении процесса очеловечивания Принца Грозы?
В ответ лишь молчание повисло в воздухе немой струной…
Эрик из Адлера
