– Я прикончила Бальтазара Брауна. Если ты это имеешь в виду, – отрезала я, – собственными глазами видела, как он сгорел. На сей раз уже окончательно.
Мама подошла и начала гладить меня по волосам. Я истолковала это как проявление жалости, которое ни за что на свете не потерплю ни от кого даже в виде слов, и, никак не среагировав, перевела вопросительный взгляд на Буривоя.
– Вот, возьми, – глухо и сдавленно выговорил Эрлих, доставая из кармана и протягивая мне плотную ткань, в которую было завернуто нечто продолговатое и острое, – отныне это принадлежит тебе по праву. Бери же!
Я развернула сверток: внутри оказались четыре артефакта четырех Стихий.
– Где тело Этьена? – вновь повторила я усталым голосом.
– Этьен не успел прожить человеческую жизнь, – медленно пояснил Буривой, глубоко вздохнув, – и, разумеется, я удалил из его груди артефакты, дабы ты впоследствии, в случае чего, сумела ими воспользоваться. Пока, правда, не знаю, как. Но они завещаны тебе, а это означает, что тебе завещана их Сила.
– Я спрашиваю, где…
– Этьен развоплотился, Конкордия, – вмешалась Веденея, – лишившись артефактов, он медленно сошел на нет. Лучше благодари Буривоя за своевременное хирургическое вмешательство – это спасло Этьену жизнь.
– То есть он…
– …лишившись артефактов, снова стал Архангелом Огня, – закончила за меня Веденея, – но только отныне, увы, сын Шаровой Молнии потерян для всех нас навсегда. Удар, причиненный ультразвуковой волной, скорее всего, стер его память и тем самым нанес непоправимый вред человеческой сущности. Да и архангельское начало в нем значительно повредил. К счастью, Этьен не успел вовремя выпустить из себя всю энергию сторонних Начал – случись это, его бы уже было не спасти.
– Но он ведь восстановится? – с надеждой спросила я, чувствуя, как оттаивает внутри меня льдистый комок.
– Восстановится, – подтвердила Веденея, – через несколько лет, или несколько сотен лет, где-нибудь в другой Галактике, но да – восстановится.
– И мы его будем помнить, а он нас – уже нет, – заключила я вслух, намеренно заменяя «я» на «мы».
– Верно. Тем не менее, в память о нем на земле остался дымящийся комочек – фульгурит. В форме сердца. Весьма необычный сплав, – отметила Ведунья, – я отнесла его к тебе в комнату и положила на письменный стол.
– Ты должна радоваться, дочка, – сказала мама, – что судьба Этьена сложилась куда лучше несчастной участи Многорада Многорадовича.
– Что ты имеешь в виду, мама? – настороженно спросила я, чувствуя, как внутри меня снова все холодеет, и вдруг сообразила: за столом нет никого из Мирославии.
Я обвела взглядом гостиную и вновь повернулась к матери, но встретила лишь молчаливый скорбный взгляд, медленно переходящий в укор.
– Нашего жреца нет больше, – ответил вместо нее Марсело, примостившийся на табурете в стороне от всех, – он принял на себя основной удар, пытаясь защитить Этьена. А ты, выходит, даже не заметила его тела, лежащего неподалеку, всего лишь в каких-нибудь двух метрах…
Впервые в жизни я не знала, что сказать, и застыла с раскрытым ртом. Вид у меня наверняка был жалкий. «Мой милый жив!», – вот лишь что отстукивало сейчас мое сердце: чувство скорби по ушедшему навсегда Этьену постепенно сменялось безграничной тоской, светлой, но очень болезненной. И я знала, что боль эта в ближайшее время только усилится, свивая вокруг меня кокон сплошной глухой стены, существование за пределами которой будет лишено всякого смысла.
Но, по сути, только гибель Многорада Многорадовича является единственным настоящим горем – это мнение разделяют большинство товарищей, и здесь они, безусловно, правы. Очевидно, я слишком черства и бессердечна, дабы осознать всю глубину несчастья, ощутить потерю выдающегося человека, нашего дорогого соратника. Я не только не заметила мертвого тела жреца подле Этьена, но и не обратила внимания на отсутствие за столом наших друзей, мирославичей.
Неожиданно меня поддержал Алексей.
– Не смейте обвинять Конкордию! – твердо сказал он, – ведь она была уверена в том, что Этьен убит. Уничтожен по-настоящему, по-человечески. И, как истинный боец, она поспешила отомстить за своего самого дорогого друга, ни о чем ином не подозревая. Более того: потерять насовсем близкого человека тяжело даже в том случае, если он остался жив, просто переселившись в другой мир. Я испытал нечто подобное, когда Лора покинула меня. И поверьте, такая утрата ничуть не менее тяжела, чем та скорбная ноша, коя легла на плечи мирославийского народа.
Мне вдруг стало стыдно: каких-то пару дней назад мы опоили Алексея и отправили с его страданиями с глаз подальше, дабы не мешал нам веселиться у новогоднего стола. Я посмотрела на Себастьяна, Наташу, остальных – но все неожиданно заинтересовались узором на скатерти, содержимым чашек, чистотой ногтей.
