Он обещает себе это, когда слышит женский скандалящий голос наверху. Что-то захлопывается, может, надежда, и Арам чувствует, как что-то стучится, бьется, просится на свободу из его грудной клетки, может, сердце. Все отвлекаются от карт, поднимают глаза на потолок, слушают, как кто-то спускается, а затем молотит кулаком по деревянной двери. Самоуверенная девушка отворяет дверь, и Арам еще не оборачивается, но уже почему-то ловит свой ум на том, что наступает конец, удача отвергнута обстоятельствами, он пойман и будет наказан,
Жизнь без надежды, что Эрик вернется, тоже оказалась жизнью. Спустя полгода после известия о его гибели Нина неожиданно для себя поняла, что ее мысли все чаще заняты другим человеком – Рубеном, университетским товарищем Саркиса, который стал все чаще наведываться к ним в гости по вечерам.
Первое время она избегала его. К тому же у нее были дела. Каждый вечер Нина делала одно и то же. Нужно было приручить действительность, сделать ее выносимой, понятной, однообразной. Смерть порождает ритуалы. Память – главный враг человека. Каждый вечер Нина уходила с сыном из детского сада, заходила в ближайшую пекарню, где с ней здоровались по имени, покупала себе, сыну и домашним булочек с изюмом и шла домой. Дома она готовила ужин на всех, а затем, когда Седа возвращалась домой, уходила с сыном на улицу. Они шли в сквер, внутри которого недавно появилось кафе с итальянским мороженым и капучино, а рядом со сквером построили новую спортивную площадку, где дети играли в мяч (все построено на деньги диаспоры, не правительства). Нина отпускала Арама играть с детьми, брала в кафе шарик фруктового мороженого и уходила в дальний угол сквера, пряталась там под кипой плакучих ив, ела мороженое и вместе с этим вышивала или читала, или попросту глядела новым взглядом на мир вокруг себя. Люди стали узнавать ее; они глядели на нее и гадали: кого, чего она так покорно ждет? Иногда к ней подсаживался кто-нибудь из старых знакомых или соседей; но чаще всего Нина оставалась одна, пока не наплывали мягкие ереванские сумерки, пока не приплывала теплая ереванская ночь, и пора было домой.
А дома, как правило, был посторонний мужчина. Само присутствие другого мужчины смущало, пугало ее. А Рубен заглядывал в гости если не ежедневно, то через день точно. И как-то она не хотела привыкать к этому, хотя всем в доме, даже маленькому Араму, было ясно, почему Рубен коротает вечера у них дома, выкуривая по полпачки «Ахтамара» и выпивая по три-четыре чашки кофе, пока Нина не вернется домой, не заглянет краем глаза на кухню, не испугается незваного гостя и не спрячется в своей спальне. Первой устала от этого спектакля, конечно, Седа. В один день она, к удивлению Нины, оставила свои университетские книги и сочинения студентов и отправилась с ней и Арамом в сквер. Пока ребенок бесился на спортивной площадке с остальными детьми, Седа пошла в наступление и стала говорить с Ниной на «неудобные темы». «Нина, ты можешь остаться одна, никто не будет против, если ты в самом деле считаешь, что так тебе лучше. Мы всегда на твоей стороне. Но любой человек вокруг признается тебе, что вдвоем лучше и банально проще, чем одному, чем одной. И я тебе прямо скажу, в глаза скажу, что я думаю: отбрось свое целомудрие и эти финты и удели ему чуть больше внимания, чем те идиотские пары секунд, когда ты заглядываешь за дверь, видишь нас, прождавших тебя два часа, и сразу убегаешь к себе. Что за клоунада? Сколько тебе лет?» Седа, боясь, что ее слова замкнут Нину в себе, накрыла ее холодную ладонь своими теплыми ладонями. «Дорогая, а если всерьез, то дело не только в тебе. Как тебе нужен друг, партнер, так твоему ребенку нужен отец. Подумай о нем тоже». Нина смутилась, потупила взор, уставилась на асфальт, извинилась перед Седой и как-то по-детски, не глядя на нее, пробубнила в ответ, что попробует, но не обещает.
