Она помнит, что это: «Теперь нам с отцом будет так одиноко!» — еще долго после их отъезда звучало в ней. «Теперь нам будет так одиноко, нам будет так одиноко теперь». Она и в самом деле это чувствовала. Ей казалось, что с каждой минутой в доме становится все более одиноко и пусто. В доме, из которого вынесли покойника, всегда остается странная пустота, все кажется, что тебя охватывает какое-то невероятное одиночество. Но до их отъезда она не сразу почувствовала это, рядом были люди, были Ленка и Мирко, был Иван. Теперь они с Мартином остались одни. Ее мысли застыли, окоченели, словно из дома вынесли не одного покойника, словно в эти дни она похоронила всех своих детей.
Боль усиливалась, заполняя все ее существо. Она не оставляла в душе места для обиды на Мартина, которая копилась из-за Ивана. Она словно позабыла, что была сердита на него. Ведь ему тоже нелегко. Пожалуй, одиночество так же давило на него, как и на нее. Может, ему еще тяжелее, чем мне, казалось ей, тяжелее, потому что ему больно и из-за земли, из-за того, что у нее нет наследника. Земля тогда ее ничуть не беспокоила; продай он ее на следующий день, к материнскому горю не прибавилось бы ни одной капли. А Мартин другой, даже если бы на него обрушилась тысяча несчастий, он бы и тогда больше думал о земле, чем о себе. Он сильнее мучается из-за земли, чем из-за смерти старшего сына, а может, в нем обе эти боли соединились в одну, и поэтому она еще страшнее. Ей стало жалко его.
Когда ночью они молча лежали рядом и не могли заснуть, это чувство целиком захлестнуло ее, то было ощущение одиночества и сострадания. Она положила руку на его обнаженное плечо и тихо сказала:
— Теперь нам будет так одиноко, да, Мартин?
Он не ответил, даже не пошевельнулся, только безмолвно и неотрывно глядел в потолок. Хотя в комнате было темно, она знала, что он смотрит в потолок. Она знала, когда его что-нибудь угнетало, он ночами подолгу смотрел в потолок. А так плохо ему еще никогда не было, это она тоже знала. Поэтому даже сквозь тьму видела его задумчивый, озабоченный взгляд, который только кажется обращенным к потолку.
— Мы всегда будем такими одинокими? — почти шепотом опять спросила она.
Он и на это не ответил, скорей всего, просто не знал, что сказать. А она не могла молчать. Мысли ее снова метнулись к Ивану: он был на Плешивце, ему хотелось остаться ночевать дома, а не уезжать с Мирко и Ленкой, только он мог избавить их от того страшного одиночества, которое ожидало их. Уже сейчас так трудно, а всю жизнь?..
— Если бы ты предложил Ивану то, что предложил Мирко и Ленке… он бы согласился… знаю, что согласился, — запинаясь, вымолвила она.
Она чувствовала и слышала, что он зашевелился, приподнялся, обернулся к ней:
— Откуда ты знаешь? Он сам сказал, что согласен? Ты говорила с ним, сама ему намекнула? После всего, что он сделал?
Он говорил хотя и приглушенно, но с возмущением, по голосу было заметно, что ему трудно дышать, что у него перехватывает горло. Она знала: каждую минуту он может вскочить, взорваться, но, к своему удивлению, не боялась его, как прежде.
— Об этом мы не говорили, но я по нему видела, что с ним творится, — спокойно ответила она.
Он молчал. Наверно, хотел успокоиться. Или раздумывал, как ей ответить, чтобы каждое слово было как гвоздем прибитое.
— Послушай, — начал он. — Иван — наш сын, как Тинче, Пепче и Тоне, поэтому он может приехать домой, когда захочет; я не выгоню его из дому, и примем мы его так, как принимаем Ленку и ее семью, можешь ему это сказать или написать. Но земли на него я никогда не перепишу. Никогда!
Опять помолчал и продолжал:
— Пока я жив, не хочу смотреть, как пропадает Кнезово. А после моей смерти… будь что будет.
Он снова умолк, потом сказал тихо, медленно, ей казалось, словно говорил скорее для себя, чем для нее.
— Одинокими? Когда у крестьянина хватало времени думать об одиночестве? И вообще разве… когда-нибудь ты чувствуешь себя одинокой? С тобой земля… и скотина в хлеву… лоза в винограднике. И работа… Будем работать, как работали всю жизнь. Пока у меня еще есть силы, буду работать: в хлеву, на поле, в винограднике. Да, будем работать. А остальное… Что об этом раздумывать! Знаешь, как говорят: до смерти пожить придется. А после смерти… я уже сказал, будь что будет.
Он умолк и снова лег. Сказал то, что хотел сказать, больше он к этому возвращаться не станет, настолько-то она его знает. Может быть, он всю ночь не сомкнет глаз, будет смотреть в потолок и размышлять, но ни единого слова больше не скажет. А ей еще не хотелось молчать, ей было слишком тяжело, чтобы она могла молчать.
— Почему ты думаешь, что хозяйство пропадет, если ты запишешь его на Ивана? Работать он умеет, когда приезжал на каникулы, орудовал и косой, и лейкой, и вилами, ты ведь его во все запрягал. А сейчас он к тому же изучает сельское хозяйство. И землю любит, ты не хочешь это признать, но это так. Как ты думаешь, почему он ходил на Плешивцу? Разве Ленка или Мирко ходили?
