Ей кажется, он хочет просто отвязаться от нее. Но она не поддается.
— Нашел бы кого-нибудь, ведь не одна Милка на свете, — возражает она. — Если ты сейчас нашел…
— Для города найдется быстро, такого товара хоть отбавляй. — Он пытается говорить легко, беспечно. И все еще улыбается. Но когда произносит: — А вот для жизни в деревне невесту найти нелегко, — сразу становится серьезным. А когда добавляет: — Даже Милка, хотя и сама из деревни, не захотела… — черты его лица искажаются, словно от боли.
— Тогда, после смерти Тинче, она бы, наверно, согласилась, тогда еще не все рвались на сторону, — отвечает она ему.
— Она была еще слишком молода, и мы только познакомились, — говорит Иван. Тень на его лице стала менее заметной.
— Ты знал ее с детства, она приходила к тетке, — возражает она. — Ты же сам сказал, что рад был видеть ее, когда она была еще ребенком.
— Это другое, вы же знаете, как это бывает у детей.
— Ты уже не был ребенком, — снова возражает она.
— Все равно, — говорит Иван. — Как парень и девушка мы познакомились только после поминок по Тинче, Я ведь вам говорил, как это произошло.
— Нет, — солгала она. Ей захотелось, чтобы он рассказал еще раз. Она готова слушать его весь день и всю ночь.
— Вы помните, на следующий день после похорон Тинче, — Иван и в самом деле поддается на ее уловку, — я рано утром ушел из дому, чтобы уехать с Понделаковым в Костаневицу. А среди дня вернулся. Сказал, что у Понделакова расковался конь, помните? Но это была неправда, я даже не заглянул к Понделаковым. За поворотом я догнал Милку, она ночевала у тетки, не хотела вечером возвращаться домой по пустынной дороге; поминки-то затянулись допоздна.
На поминках мы с Милкой не разговаривали, — продолжает Иван. — Даже не поздоровались. Но взгляд мой все время притягивало на другой конец стола. Какой девушкой она стала! Черное платье придавало ее фигуре особую прелесть. До сих пор я привык ее видеть в пестрых светлых платьях, и вдруг — в черном. Ничего деревенского, совсем как городская, хоть привези ее в любой дом, с радостью подумал я. Она и никогда-то не была коровой, а тогда показалась мне прямо благородной, какой не казалась ни до, ни после этого. Когда на следующее утро я догнал ее за поворотом, у меня снова стало тепло на сердце. Я вмиг позабыл про Понделакова и отправился провожать ее до самого дома. Теперь она уже не была ребенком, и мне не надо было стыдиться, что я с ней иду. Когда мы поговорили о том о сем, я спросил ее, выбрала ли она уже парня.
«Да ведь мы, девушки, не выбираем, — ответила она мне. — Это вы, парни, выбираете, — сказала, — а мы ждем, не сжалится ли кто над нами, — засмеялась. — А если еще и родителям понравится его выбор, мы должны быть рады-радешеньки», — добавила она. «И ты бы согласилась с таким выбором?» — поддразнил ее я. «Откуда я знаю, — сказала. — Наверно, пришлось бы».
Это был такой… игривый разговор. Мне не хотелось его кончать.
«Ну, а тебя кто-нибудь уже выбрал?» — спросил я ее. «Еще никто, наверно, я кажусь парням слишком молодой, кому охота связываться с девчонкой», — сказала она. «Слишком молодой? — возразил я ей. — Девушка никогда не бывает слишком молодой для любви, даже если ей всего шестнадцать лет, — сказал я. — А тебе уже…» «Осенью исполнится восемнадцать», — дополнила она, так как я споткнулся на слове. Тогда я действительно не мог подсчитать, сколько ей лет, а наугад говорить не хотелось, я не знал, как лучше: прибавить или убавить от того, что я ей дал. «А может, я уже кажусь парням слишком старой, — со смехом продолжала она. — Для любви слишком старая, а для замужества слишком молодая. Какая из меня выйдет хозяйка в восемнадцать лет? — Она снова засмеялась, весело, как будто ей совершенно безразлично, любит ее кто-нибудь или нет. Потом ее улыбка стала еще задорнее. — А может, меня потому никто не любит, что я кажусь парням слишком некрасивой, — сказала она. — Ну ладно, вот стукнет мне тридцать, меня выберет какой-нибудь кривоносый старый дед».
Иван умолкает и с некоторым замешательством смотрит на нее. Может быть, у него мелькнуло: что это я рассказываю эти глупости своей матери, наверное, кажусь ей сущим ребенком. Я еще никогда так с ней не разговаривал.
— Так мы болтали всю дорогу до ее дома, и время пролетело очень быстро, — продолжает он. Теперь он говорит медленнее. Раньше он рассказывал так, как будто слова сами срывались у него с языка, а теперь так, словно отбирает, какое из них настоящее. — Когда мы попрощались перед ее домом, я сказал, что буду писать ей из Любляны. Она ответила, что рада, если ей кто-нибудь пишет. Я действительно писал ей несколько раз. Ничего особенного, ни слова о любви, обыкновенные открытки с приветом. А вы говорите, чтоб я на ней женился прямо тогда.
Кнезовка про себя усмехается. Она знает, что Иван сказал ей далеко не все, о чем они тогда говорили с Милкой, вероятно, ему стыдно. А она знает, что́ они еще сказали друг другу. Как будто слышит их разговор.
