«Связался с партизанами, теперь все изменится, вот увидишь. — сказал отец, когда снова заговорил. — Священника из него не выйдет, и не мечтай, — заявил он. — И что заставило парня послать все к чертям и уйти к этим проклятым лесовикам!» — сердился он. Когда Тоне ушел в партизаны, он ничего не говорил, даже меня утешал, потому что я была не в себе, ты же знаешь, я боялась за него, а какая мать, у которой сын в партизанах, не боялась? «Если пошли другие, значит, и наш должен пойти, всех, верно, не перебьют», — сказал он. Он и на Тинче не сердился, когда тот стал помогать партизанам, даже сам открывал им, когда они ночью стучались в окно. На Пепче он злился, ему не нравилось, что тот подался к белым, но и то вроде бы как-то смирился. А вот с твоим уходом и партизаны он так и не примирился. Когда узнал, что́ ты сделал, даже охладел к партизанам. Я боялась, он станет на сторону Пепче и поссорится с Тинче. Слава богу, этого не случилось, но таким, как раньше, он уже не был. Когда у нас появлялись партизаны, он смотрел на них косо, словно это именно они, те, кто сидел у нас за столом, уговорили тебя уйти в отряд. Потом он даже перестал говорить о тебе, а когда я вспоминала, притворялся глухим. Как будто тебя и нет на свете. Да, он уже тогда стал таким, каким был в ту минуту, когда ты отказался идти в семинарию. Для него ты перестал быть Кнезовым.
— Я знал, что отцу не понравится, если я уйду в партизаны. Но кто тогда думал о таких вещах, у нас была одна мысль, как бы насолить фашистам. Ты себе представить не можешь, что творилось тогда в Любляне. Молокососы-мальчишки на малолюдных улицах разоружали итальянских солдат и офицеров. Мы перерезали телефонные провода, разбрасывали листовки и не пропускали ни одной новости из леса. Каждый стремился поскорее уйти к партизанам. Когда итальянская армия отправилась к дьяволу, больше половины нашего класса ушло в лес. И я не мог иначе, мне было бы стыдно перед товарищами, я бы всю жизнь упрекал себя за то, что сидел за печкой в то время, как другие проливали кровь за родину.
— Юрчетов нам первый сказал, что ты в лесу. До тех пор о тебе ничего не было слышно. На каникулах ты был дома, но в Любляну отправился раньше, чем обычно. Не понимаю, почему ты не ушел в партизаны прямо отсюда. Остался бы на Доленской, поближе к дому.
— Я не мог, мама, нельзя было, — отвечает он. — Я был связан, в Любляне у меня были свои дела, мне не разрешали уйти в партизаны. Ну, а когда все ринулись в лес, тогда и мне позволили.
— Ох, как мы беспокоились за тебя! — говорит ему она. — Даже он, который редко о чем тревожился, и то не мог скрыть беспокойства. «Его арестовали, его наверняка арестовали», — твердил он. Однажды среди зимы к нам занесло Юрчетова. Пришли неожиданно ночью, поесть захотели; с ним было еще трое. Мартин налил им литр вина, я нарезала хлеба и копченой колбасы. Ведь мы с охотой кормили даже тех, кого не знали, а тут Юрчетов. Когда они наелись и напились, Юрчетов спросил меня: «А что, Иван вам пишет?» «Уже больше чем полгода от него нет вестей», — сказала я. «Скорее всего, парня арестовали», — добавил отец. Юрчетов удивленно уставился на нас. «Вы и в самом деле ничего не знаете или притворяетесь?» — сказал он. У меня прямо сердце остановилось. «Откуда нам знать, если от него ни слуху ни духу», — еле выдавила из себя. «А ты что-нибудь знаешь о нем? Расскажи», — попросил отец. «Он в партизанах, если еще жив, — ответил Юрчетов. — В сентябре мы вместе ушли в Доломиты, это недалеко от Любляны, около Полхова Градца, если знаете, где это, — продолжал он. — Ивана сразу же послали на Горенскую, а я еще несколько недель оставался в Доломитах. Неужели вы ничего не знаете?» — удивился он.
Так Юрчетов избавил нас от беспокойства. Снял заботу — не случилось ли чего, почему не пишешь. Зато он прибавил других забот. Теперь я стала тревожиться за твою жизнь. Тоне уже сложил свою молодую голову, не приведи бог, что случится с Иваном, тревожилась я. О чем беспокоился он, твой отец, я уже говорила тебе.
— Я часто вспоминал вас и наш дом, поверьте мне, — говорит Иван, помрачнев; скорей всего, ее рассказ пробудил в нем чувство вины перед родными. — Иногда я с тревогой спрашивал себя: «Что подумают дома, когда узнают, что меня нет в Любляне?» И утешал себя мыслью, что вы все-таки узнали, что я ушел в лес. Разве тогда можно было что-нибудь скрыть? Новости распространялись быстро, словно по телефону.
— Но ведь и после войны, когда все кончилось, мы долго не знали, где ты, — отвечает ему она. — Одни уже вернулись, другие приезжали домой хоть на денек или присылали письма, о многих стало известно, что они погибли, а о тебе снова ни слуху ни духу, хоть бы кто сказал, жив ли ты, нет ли. О господи, как я беспокоилась!
— А я вам написал, наверно, письмо потерялось, — говорит он, все еще хмурясь.
— Ты уже говорил, — отвечает она.
