— Не сердитесь, мама, — успокаивает ее Иван. — Ведь он не виноват в том, что был таким.
— Я знаю, — спокойно отвечает она. — Сколько раз я сама себе говорила. Не мог он выпрыгнуть из своей кожи. Для него земля была все. Но что ему мешало после смерти Тинче переписать на тебя землю? Я не верю в то, что он и в самом деле был убежден: не будет здесь тебе счастья, потому что ты предназначен богу. Когда речь заходила о земле, он готов был поссориться с самим господом богом.
Она умолкает. Иван тоже молчит. Лицо у него меняется, теперь оно кажется не таким, как несколько минут назад. Глядя на него, задумчивого и углубившегося в свои мысли, она вдруг понимает, что его угнетает совсем не то, о чем они говорят, им нужно поговорить о чем-то другом, но она не знает, что гнетет Ивана. Ее мальчик так далек от нее, что она даже мысленно не может приблизиться к нему.
Во время этих размышлений она вдруг вспоминает, что позабыла его покормить.
— Боже мой, ну и хороша же я, — говорит она, даже рассердившись на себя. — Ты приехал домой, а мне и в голову не пришло, что ты, наверно, голодный. Подожди, сейчас я тебе что-нибудь принесу.
— Не беспокойтесь, мама, — возражает он. — Я сам о себе позабочусь. Вам надо лежать, раз вы больны. А то еще простудитесь, если встанете.
Надо лежать? Она удивленно смотрит на него. Потом оглядывается вокруг. Она и правда лежит. Иван стоит возле ее постели. А ведь только что они разговаривали, сидя за столом. Или это ее воспоминания о прежних разговорах?
— Когда ты приехал? — растерянно спрашивает она.
— Недавно, — отвечает он. — Вы спали, и я не хотел вас будить.
— Я не спала, — говорит она. — Просто прикрываю глаза, а то жжет. — Она явно растерянна. Потом вспоминает: — Тогда позаботься о себе сам, ведь ты дома. В кухне что-нибудь найдется. И для меня согрей чая, мне хочется пить. У Мерлашки всегда есть заваренный, в голубой кастрюльке с белыми крапинками.
Она снова закрывает глаза. Их и правда жжет, наверно, из-за болезни, которая в ней засела.
Она снова слышит скрип двери и шаги, которые приближаются к постели.
— Ты уже согрел чай? — спрашивает она, не открывая глаз. Их все еще жжет, потому лучше держать их закрытыми.
— Нет, я сварила куриный бульон, он вам всегда нравился, — нельзя же вам сидеть на одном чае, — неожиданно раздается в ответ.
На этот раз ее глаза невольно открываются.
— А, это ты, — говорит она, увидев Мерлашку. — А где же Иван?
— Иван? — удивленно тянет Мерлашка.
— Иван, — повторяет Кнезовка. — Он только что был тут. Я сказала, чтобы он поел, а для меня согрел твой чай. Ведь он оставался в кастрюльке, да?
— Иван? — все еще удивляется Мерлашка. — Я его не видела и не слышала. Когда это он приехал, что не попался мне на глаза? Странно, его и ребятишки не заметили, они бы мне сказали.
Теперь и Кнезовка удивляется. И вдруг ее охватывает тоскливое чувство, отчего — она и сама не знает. Удивление и тоска застилают ее взгляд.
— Пойду посмотрю, нет ли его во дворе, — говорит Мерлашка, больше из-за этого взгляда, чем из-за надежды найти Ивана. Через несколько минут она возвращается. — Нет его, нигде нет, — говорит она. — Я же сказала, заметила бы я его или дети бы его увидели. Наверно, это вам опять привиделось. Жар у вас, сны и кажутся явью. Когда я последний раз болела гриппом и меня лихорадило, я во сне всю свою жизнь видела.
— Может, мне и впрямь приснилось. — Кнезовка делает вид, что соглашается. А про себя думает: «Нет, это не сон, сны такими ясными не бывают. Я говорила с Иваном. Ну зачем бы он приходил меня навещать, как те, умершие? Не случилось ли с ним чего? Что, если это было видение?» Пробудившаяся в ней тоска еще сильнее сжимает сердце.
Видение? Нет, это не видение, видения так не являются, мысленно говорит она. Все более сильная тоска охватывает ее. Теперь присутствие Мерлашки даже радует ее; будь она одна, ей было бы совсем плохо.
— Бульон, говоришь, сварила? — спрашивает. — А какую курицу зарезала?
— Да эту пеструшку с белым пятном.
— Ее? — сердито возмущается Кнезовка. — Да ведь она лучшая несушка. И молодая, всего два года. А ты ее зарезала.
— Что же мне было резать — старого петуха? — защищается Мерлашка. Варила бы его полдня, и все равно ничего бы не получилось. Такое разве что для кошки сгодится, а не для человека. Вам нужно молодое, мягкое мясо, чтобы вас подкрепить. Врач велел больше есть, чаем на ноги не поставишь. «Если будет побольше есть, скоро поправится, а иначе болезнь не выгонишь», — сказал он.
Кнезовка вопрошающе смотрит на нее. Врач на самом деле так сказал или она сама выдумала? Что-нибудь, наверное, сказал, но не это. Она хорошо помнит, как он сказал: «Она просто уснет». Говорил он тихо, но она услышала. Все у нее сдает, а вот слух в порядке. Странное дело, говорят, будто у старых людей прежде всего появляется глухота.
Кнезовка хочет умыться перед обедом. Мерлашка помогает ей подняться с постели и дойти до кухни.
