Она снова принимается рассматривать невестку. Фарфор, а не женщина, тот тонкий фарфор, который даже в руки взять не решаешься. Как такой прижиться в Кнезове, на земле? Даже если бы она была обучена крестьянским делам, все равно не смогла бы ими заниматься, надорвалась бы. Но ведь Иван не Мартин, который искал в первую очередь работницу и хозяйку, когда приехал за ней туда, под Горьянцы. А Иван уже в Милке видел женщину, жену, которая поддержит его не столько работой, сколько сердцем и душой, чтобы он не был одинок, чтобы время от времени мог поговорить с ней. Когда он был в хозяйстве один, работал за двоих. Будь рядом с ним кто-то, он бы и за троих выдюжил. Она его знает. И она бы помогала, ведь она еще не такая старая и никудышная, вот только простуда засела в ней, но весеннее солнышко ее прогонит. Утряслось бы, все утряслось бы. Только бы Иван захотел вернуться. Если бы Марта согласилась жить в деревне. Может, она такая, как Милка, барыня…
— А ты бы не хотела приехать в Кнезово? — после долгих размышлений спрашивает она робко, почти с дрожью в голосе.
Марта вопрошающе смотрит на нее.
— Что вы этим хотите сказать? — спрашивает она, как будто и в самом деле не понимает, чего она хочет. Но по ее лицу Кнезовка видит, она поняла.
— Ну, чтобы вы с Иваном переселились сюда, в родной дом, чтобы Иван снова взялся за хозяйство. Теперь, когда у него есть ты, ему не было бы так одиноко. — И она долго, не отрываясь, смотрит на невестку.
Марта отвечает не сразу. Ее взгляд блуждает где-то по комнате. Потом устремляется в окно, а когда она снова смотрит на нее, Кнезовке кажется, что глаза у нее влажные, один бог знает почему.
— Мы уже говорили об этом с Иваном. Вернее, это я его уговаривала… Мне кажется, в деревне лучше, чем в городе… ну и для того, чтобы вам не было так одиноко. А Иван не хочет.
Как будто ее ударили ножом, так ей больно. Так, значит, обстоят дела. Не хочет Иван. Выходит, Мартин был прав, Ивану захотелось жизни покрасивее да полегче, поэтому он и удрал в город, а не потому, что был одинок.
— Значит, не хочет? — глухо повторяет она вслед за невесткой.
— Говорит, нет смысла, раз у нас нет детей. Через несколько лет после нашей смерти все будет так, как сейчас, Кнезово останется без хозяина.
— Нет детей? — спрашивает она и не сводит взгляда с невестки.
— Нет, — печально и тихо отвечает та.
— Так будут, вы же еще молодые, — загорается она. — Ивану не так уж много за тридцать — тридцать шесть, если не ошибаюсь, а ты едва вышла из детского возраста. И женаты вы не так уж давно, чтобы отчаиваться. Сколько я знаю людей, у которых первый ребенок родился только через три, а то и через пять лет брака, а то и позднее. Будут у вас дети, будут. Ты еще по горло сыта будешь этими родами, как была я. Ну конечно, тогда было по-другому, — исправляется она, — детей дает бог, и мы не решались противиться его воле. У вас, молодых, иначе, разве у кого найдешь восемь или четырнадцать и даже шестнадцать детей, как бывало раньше в сельских домах. Для Кнезова хватит двух или трех, а на это у вас вдоволь времени.
Марта грустно усмехается и ничего не говорит.
— Поехала бы на Блед, на остров, к божьей матери, если считаешь, что у тебя что-нибудь не в порядке, — говорит она невестке в ответ на ее печальную улыбку.
— А Иван заставляет меня поехать в Добрну, в санаторий, — говорит Марта.
— В Добрну, так в Добрну, — отвечает она. — Иван в такие вещи верит больше, чем в божью помощь. А ты можешь поехать и на Блед и в Добрну, я думаю, одно другому не помешает, — усмехается она. А в мыслях у нее проносится: Иван не любит Блед, из-за Милки не любит, даже сейчас, когда женат на другой.
— Ни Блед, ни Добрна мне не помогут, — вздыхает Марта. — Я была у врача. Он сказал, что детей, видимо, не будет. Меня в войну искалечили.
— Искалечили? — Она смотрит на нее, как будто не может поверить, что не ослышалась. Ведь она такой ребенок, в войну, наверное, и в школу не ходила, кажется ей.
— Да ведь ты была тогда ребенком, — говорит она.
— Война и детей не щадила, — отвечает Марта. — А я уже не была ребенком, мне было семнадцать лет.
Уже семнадцать лет, мысленно удивляется она. А Ивану было двадцать, значит, у них уж не такая большая разница в возрасте. А она и сейчас выглядит как девочка.
— Ты тоже была в партизанах в войну? — спрашивает она.
— Нет, в партизанах я не была, а в войне участвовала. Войну каждый пережил по-своему, ведь так?
Ох, не одну, три, четыре, за каждого из своих детей, пострадавших от войны, думает она. Она вспоминает Тоне и Пепче, как прятала их друг от друга. Каково ей было, когда узнала, что Тоне убит, об этом и рассказать невозможно. И тогда, когда угнали Тинче. Он бы еще жил, не будь этой проклятой войны. И вот теперь еще она, жена Ивана. Но как же ее покалечила война?
