Комнатка была маленькой — но не потому, что её такой построили. Она была на семьдесят процентов захламлена какими–то ящиками и коробками, между которыми хозяин выстроил некоторое подобие проходов, напоминающих окопы второй мировой войны. Кругом были нагромождения старой одежды, в одном из углов широкой, дурно пахнущей стопкой стояли старые покрышки от грузовиков с напрочь стертым протектором.
Если войти в дверь и направиться налево — мимо вечно раскрытого шкафа непонятного предназначения, вдоль череды пустых коробок с надписью «Доширак» — то можно было наткнуться на видавший виды стол с остатками пищи и несколькими пустыми бутылками под ним. Этикетки выдавали в хозяине дома человека пьющего, причем пьющего изрядно — подобный бардак в доме мог воцариться лишь при полном отсутствии других интересов у личности.
По правую руку от двери вы найдете достаточно необычный книжный шкаф — авторы наверняка будут неизвестны ни вам, ни кому либо другому. Фамилии на слух громкие, на память же — абсолютно незнакомые; много книг на латыни, на английском, что достаточно дико в данной обстановке. Побывав возле этого шкафа, можно представить себе жилище Робинзона, натаскавшего с корабля на берег кучу ненужных вещей, которые лишь отдаленно напоминали ему о цивилизации — корешками книг, затейливыми названиями…
Еще одна странность здесь — но далеко не самая выдающаяся — это освещение. Глядя на все то, что окружает вошедшего сюда человека, очень сложно представить, что может быть так светло среди всего этого хлама. При первом взгляде вокруг сложно даже сказать, откуда сюда пробивается дневной свет, — похоже, что окон здесь нет, однако это не так. Они есть, причем они — это единственное, что выпадает из общей картины. Два огромных окна, едва ли не от пола до потолка; рамы сделаны с истинной любовью человека к дереву; тончайшая резьба везде, где только мог достать инструмент. Стекла отмыты до блеска, до состояния, в котором ты готов пройти сквозь них — настолько они незаметны.
На противоположной от окон стене, на которую совершенно случайно, минуя очередную преграду из ящиков, падает солнечный свет, висит большой, почти во весь человеческий рост, плакат Алсу. Девушка выглядит довольно вызывающе, фотография получилась достаточно фривольной — но хозяин дома вряд ли в состоянии отличить молоденькую звезду Евровидения от какой–либо другой примы нашей эстрады. Плакат там с другой целью — вдоль всего тела певицы, сверху вниз, идет календарь на год, огромные буквы и цифры, видимые издалека. Вот это–то и является главным в плакате.
Каждое число в календаре обведено фломастером ярко–зеленого цвета — чтобы лучше бросалось в глаза. Похоже, что у хозяина дома слабое зрение — а если рассмотреть календарь поближе, то засомневаешься и в его памяти.
Рядом с каждой — С КАЖДОЙ! — датой, возле зеленого кружка, ручкой дописаны непонятные обозначения, начинающие на «СТР.» Выглядит это примерно так — «СТР. 12», «СТР. 17» и так далее. Довольно загадочно, а потому крайне интересно. Самым большим числом возле этих «СТР.» оказалось 435 — но думается, что это не предел. У некоторых цифр число менялось и не однажды, ручка правила их, разрывая бумагу –хозяин в такие моменты находился в изрядном подпитии. В какой–то из дней он пририсовал бедняжке Алсу усы, бороду и рога, добавив ей импозантности и шарма — грубая плакатная бумага свисала у нее на лице лохмотьями, оставленными шариковой ручкой.
Кто же ты, загадочный поклонник Алсу, рисующий на её изображении загадочные числа с загадочными целями?
Ответ можно найти двумя способами.
Первый лежит на подоконнике. Огромный полевой бинокль цвета хаки, позволяющий увидеть все то, что другие хотят скрыть от ваших глаз. Судя по всему, чистота окон объясняется именно необходимостью что–то очень тщательно рассматривать сквозь толстые линзы оптики. Рядом с окном можно увидеть некое подобие треноги для большего удобства — но, судя по всему, ей пользуются нечасто, она покрыта пылью и довольно неаккуратно прислонена к стене, так и норовя упасть.
Второй — очень и очень необычен. Это «Анна Каренина», стоящая в том самом шкафу с неизвестными авторами рядом. Почему именно эта книга Толстого служит тому делу, которому посвятил себя наш герой? Нет ответа. Наверное, в какой–то момент времени она оказалась ближе всех к его дрожащей от выпитого спиртного руке. Тем не менее — факт остается фактом. Если открыть книгу на первой же странице, то именно там, где все уважающие себя люди хотя бы раз в жизни видели фразу о счастливых и несчастных семьях, можно найти запись, сделанную аккуратно, но как–то нетвердо — «1 Января. Терещенко — сектор 14, возле березы. Кацман, сектор 21, со звездой. Мухин, сектор 2, клумба».
