— Да, — приложил Гребень трубу к уху. — Хорошо. Везите сюда, вначале я сам посмотрю… Хотя нет, стойте, вот еще что…
И он, понизив голос, принялся говорить что–то своим подручным — неразборчиво и методично.
Когда Марат в последний раз ударил по «Enter», это вышло сильнее, чем обычно — Гребенников обратил на это внимание и приблизился.
— Все? — спросил он и, получив утвердительный ответ, похлопал Марата по плечу. — Молодец. Сейчас твой компьютер уже летит из окна двенадцатого этажа, дабы похоронить все следы того, что на нем когда–то было…
— Зачем? — дернулся было Марат, но властная рука остановила его.
— Я принял решение и в отношении тебя… — прищурившись, посмотрел в глаза парню Гребень, и Марат прочитал там приговор…
Переулок, узкий и темный, казался бесконечным. Стены по обе стороны были испещрены надписями, граничащими с безумием, фашизмом и черной магией. Звезды — пяти-, шести— и семиконечные; молнии, стрелы, снова звезды. Большинство слов на английском — от банального «Eminem forever» до длинных фраз из текстов песен разного рода «металлических» групп. Через каждые десять–пятнадцать метров — упоминание о «Rammstein». Дикость и первобытность просто излучались мрачными стенами — начало двадцать первого века здесь было абсолютно незаметным, присутствие цивилизации скрадывалось образами из страшилок и голливудских «шедевров», прославляющих кровавые сцены с участием Фредди, Джейсона и иже с ними.
По переулку медленно передвигался Марат. Именно передвигался — не шел, не бежал, не мчался вприпрыжку. Его движения напоминали судорожные подергивания; он отталкивал свое тело от одной стены, чтобы упасть на противоположную и сползти по ней до самой земли. Руки хватали воздух; рот раскрывался в немом крике; одежда казалась каким–то жутким рабочим комбинезоном — Марат, с трудом преодолевая метры по этому мрачному коридору, собирал со стен надписи, сделанные мелом, размазывал тексты «Раммштайна» и дьявольские знаки.
Лицо его было похоже на наждачную бумагу, бывшую в длительном употреблении — множество ссадин и царапин, покрытых свежезапекшейся корочкой, заплывший глаз, кровь, сочащаяся из угла рта… Стоны, срывающиеся с губ, усиливали кровотечение; рукой, свободной в данный момент от задачи сохранять равновесие, он вытирал рот, размазывая кровь по куртке.
На какое–то мгновение он замер посреди переулка, оттолкнувшись от одной стены и не добравшись до противоположной. Руки, раскинутые в стороны, застыли в воздухе, как два крыла; глаза в ужасе заметались по сторонам, разум судорожно пытался сообразить, что же случилось, и куда подевалась опора. Ноги, до сей поры выписывающие невообразимые пируэты, внезапно напряглись, как палки, сделав совершенно неразличимыми колени; стон, больше похожий на хрип, сорвался с его губ и отразился от стен.
Где–то далеко за спиной хлопнула металлическая дверь. Человек вздрогнул; колени обозначились совершенно неожиданно, ноги подломились, как спички. Падение было быстрым, болезненным и крайне беспомощным.
Удар пришелся на голову. Руки пытались задержать расслабленное, ставшее чужим тело, но это не получилось. Единственной силой, которая царила сейчас в мире Марата, была сила тяжести. Она заставила его рухнуть вниз; асфальт едва не вышиб мозги.
Кричать было бессмысленно — вместе с криком оставили бы последние силы и крохи сознания. Он лежал, уткнувшись лицом в мятую газету, мокрую от недавно прошедшего дождя; слезы катились из его глаз, размазываясь по щекам и исчезая в листах новостей, смешиваясь с дождевой водой.
Самое худшее, что только мог ощутить Марат в его положении — беспомощность и неизбежность.
Беспомощность состояния.
Неизбежность продолжения.
Там, откуда несколько секунд назад донесся грохот закрываемой двери, донеслись шаги. В меру торопливые, в меру весомые. Человек шел один; шел, зная, куда, и зная, зачем.
Руки заскребли по асфальту, пытаясь вытолкнуть тело куда–то в сторону, в тень, которой здесь было более чем достаточно. Газетный лист, прилипший к лицу, не давал рассмотреть все вокруг; куда–то к животу проникла влага — он упал в лужу, не заметив этого.
Шаги стали ближе, медленнее; преследователь увидел свою цель и придержал шаг, чтобы обезопасить себя. Постепенно шаги затихли совсем.
Марат понял, что его все–таки настигли. Тот, кто шел за ним, стоял сейчас у него за спиной. Закрыв глаза, парень издал тоскливый стон, означавший только одно — невозможность побороться за свою жизнь на равных.
— Жить… — прошептал он себе под нос. Газетный лист поддержал его, прошуршав легким ветерком. — Жить… Хочу жить…
Над головой щелкнул предохранитель. Человек, вершащий сейчас его судьбу, навел ему на голову пистолет.
Ветер стал сильнее. Несколько внезапных порывов взметнули тучи мусора откуда–то из–под стен; в воздух полетели десятки мусорных пакетов, рваные плакаты, по земле загрохотали мятые пивные банки. На мгновенье стало темно — какая–то огромная, сорванная со стены афиша накрыла его с головой.
И в ту же секунду прозвучал выстрел.
