Он подрегулировал резкость и яркость, откинулся на спинку кресла и положил ноги на стол рядом с «мышкой» и чашкой с остатками чая. Руки сами собой сложились крестом на груди; поза была до нельзя удобной. Человек прикрыл веки, но прежде чем задремать, протянул руку к колонке и приглушил звук. Содержание его в настоящий момент не интересовало – оно ему было просто ни к чему. Скоро он ровно задышал, сон смежил его веки. А на экране продолжалось действо…
Тарелка с салатом была уже на две трети пустой. Фомин тупо возил в ней ложкой, стараясь зацепить несколько горошин сразу, но это у него не получалось. Правда, степень его упорства давно перевалила за сто процентов, остановиться он уже не мог и был обречен умереть возле этой тарелки от голода; ложка выделывала немыслимые круги, разрисовывая все вокруг майонезом, словно в мороз стекло. Дыхание было тяжелым, будто весу в ложке было не меньше ста килограммов; Фомин облизывал губы и придерживал предплечье другой рукой, пытаясь прицелиться. Горошины, как назло, вываливались из ложки именно в тот момент, когда он был готов подхватить очередную, стараясь довести их число в ложке до десяти.
— Ух ты… — шептал он себе под нос. — А вот… Блин…
Задача была не из легких. Учитывая факт того, что две трети тарелки съел не он, можно было предположить, что от голода он действительно скоро умрет. Казалось, что десять горошин в ложке – это некое абсолютное условие существования, без которого дальше жить, и уж тем более есть, было просто невозможно.
Обстановка вокруг Фомина располагала к долгой ловле горошка. Начнем с того, что в комнате он был совершенно один. Никто не торопил его, не заставлял делать все быстро; никто не толкал под локоть, не просил передать соль или плеснуть еще водки в рюмку.
Вокруг не было никого.
— Сейчас… Вот еще чуть–чуть…
Он высунул язык, словно ребенок, увлеченный сверхважным делом. Ложка выделывала немыслимые пируэты, словно приклеенная к горошинам в салате. И когда последняя из них уже была готова вот–вот сорваться в мельхиоровую западню, в дверь кто–то позвонил.
Фоминых вздрогнул, растеряв половину того, что уже поймал к этому моменту, потерял из виду ту, за которой гонялся последние минут десять, грохнул кулаком по столу и пошел открывать. По пути он зацепил пару стульев, расставленных вдоль стола, едва не уронил бокал, стоящий на углу и пустил в воздух пару матерков – в адрес того, кто пустил насмарку его занятие.
За дверью стоял Петя – или, как он любил еще со студенческих времен, Петр Иваныч. Почему он требовал ото всех именования «по–взрослому», было тайной – но никто особо не перечил, ибо звучало это довольно прилично.
— Не ждал? — прищурившись, спросил Иваныч, опираясь одной рукой о косяк. — Еще осталось что–нибудь?
Фомин кивнул.
— Фома, ты чего? — наклонив голову, спросил Иваныч. — Ты при памяти? Я войду?
Фомин в очередной раз кивнул и отошел в сторону, пропуская гостя, после чего закрыл дверь и махнул рукой в сторону комнаты.
Петя разулся, не отрывая взгляда от хозяина и не переставая ухмыляться. Видно было, что Фомин изрядно пьян – но, по разумению Петра Иваныча, это сегодня было само собой разумеющееся состояние. Вошли они в комнату практически одновременно, едва пропихнувшись в двери. Петр осмотрел комнату и присвистнул.
— Никого?! Все–таки они сделали, как сказали? Ну, парни… Я думал, они шутят. Хотя – такие практически никогда не шутят…
Фомин скривил губы и посмотрел в сторону тарелки с салатом.
— Нет, почему же, был тут один… Сожрал оливье… Почти весь. По–моему, это был кто–то из группы Гифа… Чего–то не помню, он представился, то ли именем, то ли ником, хрен их разберет.
— Драки не было? — поинтересовался Петр, уже по–другому рассматривая лицо Фомина и выискивая на нем следы битвы за правое дело.
— Нет, — отмахнулся Фома. — А надо бы… То есть можно было бы мне и по морде дать. Я бы не против.
— Могу дать, — улыбнулся Иваныч. — Но не считаю нужным.
Пройдя вдоль стены, Петр опустился на стул рядом с телевизором, взял с него пульт, ткнул в кнопки. Экран засветился, обрадовав Иваныча кровавыми кадрами «Дежурной части».
— Знаешь, здесь вот (Петр махнул пультом в сторону экрана) все гораздо круче, чем в «Крестном отце» Марио Пьюзо. Поэтому твоя проблема – это ничто.
Фомин скривил губы, тупо вглядываясь в происходящее на экране. Кто–то, очевидно, понадеявшись на авось, пытался сбыть партию фальшивых долларов. Получалось это из рук вон плохо – практически с самого начала (стоило ему только проснуться и подумать о том, как бы совершить преступление) ему впарили массу скрытых камер, следили за каждым его шагом, все записывали и фотографировали. Короче, очень грустный получался Голливуд. Кончилось все тем, что парню посреди города заломили руки, ткнули мордой в капот и радостно сообщили о том, что еще одной сволочью стало меньше.
