Иваныч время от времени переводил глаза с телевизора на Фому и обратно. Хозяин квартиры был изрядно пьян, но чувствовалось, что анализирует он ситуацию еще очень даже четко. Когда сотрудник милиции, стоя спиной к камере, рассказывал об успехах своей опергруппы, Фомин тоскливо кивнул сам себе, встретился взглядом с Петром и пробрался к своему месту за столом.
— Здорово, ничего не скажешь, — сказал он в тарелку с салатом. — Правда, не думаю, что ты знал, что именно покажут по ящику, когда включал его. Совпадение?
— Сто процентов, — ответил Иваныч, разглядывая стол. Чувствовалось, что он очень даже не против перекусить. — Собственно, сам не понимаю, чего меня дернуло взяться за пульт.
— Судьба, — согласился Фомин. Протянув руку к бутылке водки, он тяжело поднял ее, плеснул в рюмку, что стояла рядом с ним, после чего вопросительно взглянул на Петра.
— Запросто, — ответил тот, быстро сориентировался и подставил еще одну рюмку под готовую рвануться из бутылки струю. Фома наливал, будто из брандспойта – не заботясь о том, сколько разольет на скатерть. Иваныч особо не контролировал процесс – ну мимо, так мимо. Хозяин барин.
Поставив рюмку возле себя, Петр накидал в пустую тарелку несколько кружков копченой колбасы, протянул руку за нарезанным сыром и вдруг углядел на дальнем конце стола салат из крабовых палочек с кукурузой.
— Фома, это выше моих сил, — демонстративно облизываясь, сказал он. — Если ты не против, я пересяду.
— Только телевизор выключи, — задумчиво кивнул Фома. — А то мало ли – вдруг покажут еще что–нибудь подобное, так я не выдержу, глупостей наделаю.
— Каких же, если не секрет? — спросил Иваныч, нажимая кнопку на пульте и примериваясь, как бы получше обойти стол. — Тарелкой в экран?
— Мелко, — отрицательно покачал головой Фомин. — Телевизор тут не при чем. Виноват тот, кто его включил…
— Или тот, кто его купил, — согласился Петр, накладывая себе несколько полных ложек салата. Фома поднял на него усталый взгляд, нахмурил лоб, словно пытаясь понять, кто же на самом деле купил этот чертов телевизор; спустя пару секунд он оставил все попытки, опрокинул в себя рюмку, сморщился, прижав рукав к лицу. Свободная рука сама потянулась к вилке, нацепила кружок колбасы.
— Ну, — закусив, Фомин посмотрел на Петра. — Спрашивай.
— О чем? — не отрываясь от крабовых палочек и кукурузы, спросил Петр.
— Сам знаешь о чем.
— А тост? Не нужен? — поинтересовался Иваныч, контролируя одной рукой рюмку на столе. — Как–никак…
— Короче. Тост – и потом спрашивай.
Петр встал, откашлялся и, оглядев пустые стулья по периметру, сказал:
— Я, Фома, знаю тебя уже много лет… Достаточно много. Восемь. Хочу сказать, что… Понимаешь, мы уже перешли некую границу. А за ней все иначе…
— Ты с кем сейчас разговариваешь? — внезапно спросил Фомин, наклонив голову в сторону. — Тост где? Я уже наливаю.
— Решил напиться? — укоризненно спросил Петр. — Они этого не любят.
— «Они»? Что ты про них знаешь? — Фомин вертел в руках бутылку, словно измеряя объем.
— Извини, Фома, ладно… Это я чего–то загнул. Пофилософствовал. Если можно, я продолжу. Хочу сказать в этот день, день твоего, Фома, тридцатилетия, хочу пожелать, хочу…
— Спасибо, — кивнул Фомин и выпил. — В такой обстановке лучшего тоста и не придумаешь…
Петр пожал плечами и последовал его примеру, после чего опустился за стол и принялся молча пережевывать колбасу. К крабовым палочкам интерес он потерял.
В комнате стало тихо. По разные углы стола сидели два человека, которые очень хотели бы поговорить друг с другом, но одному не позволяло упрямство и алкоголь, а второму – смятение и грусть. Периодически они исподлобья кидали друг на друга взгляды, но ни разу не встретились глазами, так что повода заговорить пока не было. Фома откинулся на спинку стула и прикрыл глаза – его посетило нечто вроде нирваны, он расслабился и был готов задремать, но внезапно Петр не выдержал и спросил:
— Так все–таки – что толкнуло? Деньги?
Фомин открыл глаза и посмотрел куда–то прямо перед собой, словно пробуя на вкус каждое произнесенное Иванычем слово.
— Деньги – это, Петя, фигня, — спустя пару секунд ответил он. — Пожалуй, даже не так. Это я еще загнул. Никакая не фигня, а вообще – ничто. Вещь, не имеющая в данной ситуации никакого веса. У моего поступка нет цены в денежном эквиваленте.
Петр непонимающе посмотрел на Фому и не нашелся, что сказать.
— Понимаю, Иваныч, твое недоумение, прекрасно понимаю. Сам чувствовал то же самое, когда принимал решение.
— Неужели ты… По идеологическим соображениям? — произнес Петр. — Неужели сам?
— Кто из нас пьян, не пойму, — ухмыльнулся Фома. — Ты сам–то понял, что сказал? «По идеологическим…» Это ж полная чушь! Какая тут может быть идеология? Я же их всех ненавижу!
Он встал, покачнувшись, подошел к окну и ткнул в него пальцем.
— Здесь все принадлежит им! Мы даже дышим до сих пор даром потому, что они решили, что им пока хватает! А как захотят еще денег, так будет кислородные подушки в магазинах покупать втридорога!
Он с досады махнул рукой и хлопнул ей по оконной раме. С его губ сорвался тяжелый вздох.
