— Продолжаю. Сконцентрируйся, Петя, — щелкнул несколько раз пальцами Фома. — Вот так. Пойми, цель у нас была высокая – заработать денег, сделать себя свободными материально. Не думай, что деньги портят человека – я всегда буду уверен в обратном, даже сейчас. Я просто устал от теперешней действительности и нашел еще трех таких же уставших, недовольных людей. И мы решили стать богатыми.
— Зачем? — спросил Петр. — То есть, я понял насчет великой цели… А что–то более приземленное было? Я имею в виду – на что хотелось потратить эти деньги?
— Конечно, было. Хотелось, как это не банально, уехать. Причем, в первую очередь, уехать куда–нибудь посмотреть мир. То есть… Ну, ты понял. Я не хотел эмигрировать – я хотел стать вечным туристом.
— Сколько же денег вы хотели сделать? — приподнялся Петр, не в силах даже примерно прикинуть необходимую сумму. — Или все было наугад – и если бы не получилось, пришлось бы повторять свою работу до тех пор, пока не набралась бы нужная куча валюты?
— Иваныч, иди к черту! — выругался Фома. — Да кто ж их считает, когда они в руки сами плывут?! Вот если бы мне надо было под огонь автоматов идти, с вооруженной охраной какого–нибудь банка воевать – вот тогда бы я рассчитал и сумму, и риск, и решил бы, стоит ли игра свеч. А тут–то чего париться? Сидишь себе в мягком кресле, все, что работает – мозги и пальцы. Да сколько бы их там не было, всегда можно было взять еще!
— Что ж вы такого придумали? — спросил Петр. — А можно чайник поставить?
— Валяй, я тоже с удовольствием… Но чай не водка, много не выпьешь. Вот тут и торт кстати, не зря купил.
Петр пошел на кухню, унося в себе страх. Он не понимал, к чему Фома разоткровенничался. Сам он пришел к Фомину исключительно по старой памяти – они много лет были друзьями в реале, и поступок Фомы поставил Иваныча в тупик. Он решил понять своего друга, потому и пришел к нему тогда, когда все его бросили, проявив пренебрежение (в лучшем случае) и ненависть (в худшем). Пока из крана в чайник наливалась вода, Петр думал о том, как будет продолжаться их разговор – но любопытство разгоралось в нем все больше и больше; ткнув в кнопку на чайнике, он присел на кухне на табуретку и задумался…
Дремота временами уходила, как море в отлив. Глаза открывались наполовину, отмечая происходящее на экране. Вот один из них ушел куда–то из поля зрения. Рука сама щелкнула по кнопке, изображение на экране разделилось на два. Так, второй ушел на кухню, включил чайник, присел. Судя по всему, будет ждать, когда же закипит. Беседа у них явно была какой–то натянутой – то ли они не понимали друг друга, то ли боялись.
Первый через несколько секунд встал со своего стула, взглянул в сторону двери, налил себе рюмку, вздохнул и выпил ее одним махом.
У наблюдателя непроизвольно рот наполнился слюной. Глаза стрельнули в сторону холодильника, в котором, он помнил это четко, стояли три бутылки пива. Начинать явно не стоило, однако то, с каким аппетитом сейчас закусывал огурчиком парень, очень и очень стимулировало.
— Нет, не надо поддаваться, — шепнул наблюдатель сам себе и прикрыл глаза. — Хрен с ними, с этими хакерами…
Потом он пробурчал что–то еще и задремал. Те двое в комнате по–прежнему интересовали его не больше, чем дырка на обоях. Ему снилось запотевшее пиво, пляж, море, девчонки в купальниках, их загорелые тела, песок, яркие зонтики и шезлонги под ними, запах шашлыка врывался в его сон настолько реально, что он шевелил во сне ноздрями и улыбался, смешно шевеля губами.
В общем, работа у него была – не бей лежачего.
Пока Петра не было, Фомин успел выпить две рюмки; правда, нетвердость речи и покачивание пола под ногами заставили его, наконец, обратить внимание на еду. Во рту было жутко сухо; он выпил полграфина апельсинового сока, даже не поморщившись, хотя раньше в него не влез бы и стакан, настолько он терпеть не мог эту кислятину. Он и купил–то ее для гостей – вот только гостей он так и не дождался.
Его бросили все, с кем он был близок последнее время. Друзья, знакомые, фанаты. Слухи в их среде расползаются хоть и медленно, но зато въедаются в репутацию намертво. Изменить что–то в своей жизни он уже не мог, да и не хотел. Его сломали, сломали навсегда. Хорошо, хоть оставили в живых…
Первое время Фомин жалел и об этом – уж слишком много было поставлено на карту, слишком велика была цена успеха или неудачи; жить не хотелось совершенно объективно. Проигрыш он расценил как нечто страшное и непоправимое, смирился с этим и был готов умереть. Но его оставили жить. И он втянулся.
Тот, из группы Гифа, который пришел утром и в наглую слупил почти полную тарелку салата – кажется, его зовут Максим… А, впрочем, неважно, как кого зовут. Он был глашатаем. Он донес до Фомы весть о том, что друзей у него больше нет. Нет и вряд ли когда появятся. Он жевал салат, запивал его соком и говорил, говорил… А Фома слушал, скрипя зубами и ничего не мог поделать.
