Он не мог даже просто попросить его выйти. Максим должен был сказать все, поставить все точки в этой гнусной истории. Вытирая рот салфеткой, Максим порой произносил слова невнятно, небрежно, но все было понятно и без слов. Он мог просто молча прийти, сожрать здесь все и выйти за дверь, даже не оглянувшись – но даже в этом случае все было бы предельно просто и понятно. Уважения и сочувствия больше не было в его доме…
— Знали бы они… — сказал Фома, стоя у компьютера и разглядывая свое отражение в черном стекле монитора. — Скольких тогда застрелили? Двоих? Нет, троих – Маршал умер потом в больнице… Через пять недель… А сколько могло бы погибнуть еще? И ведь им невдомек…
На кухне раздался щелчок – чайник вскипел. Петр хозяйничал там, заваривая чай в двух кружках. Фома нашел взглядом нож, протянул к нему руку и принялся резать торт с числом 30 на нем. Лезвие вошло в бисквит, разделило пополам несколько розочек; Фома вдруг понял, что если не остановится сейчас, то искромсает торт в пыль. Внезапно в комнату вошел Иваныч, неся чай; Фома откашлялся и швырнул нож на стол.
— Заждался я тебя, — кинул он в сторону Петра, не поднимая глаз. — Устал молчать.
— Сейчас и договорим, — согласился Иваныч, ставя кружки на стол. — Давай, присоединяйся.
Фома присел в кресло, переставил к себе чай и положил на блюдце кусок торта, едва не уронив его на пол. Руки у него заметно тряслись; он все время облизывал сухие губы и нервно зевал. Петр, видя все это, решил – если так и дальше пойдет, лучше уйти, пусть Фома тут со своими тайнами как–нибудь сам, без него. В следующий раз разберемся, по–трезвому.
— Вкусный чай, — произнес Фома, отхлебнув пару глотков. — Вот только горячий… Понимаешь, я тогда вдруг понял, что деньги сами к нам в руки плывут – только протяни и возьми. Тогда в городе появился банк, который очень щедро налево и направо дарил кредиты. Я когда вижу что–то подобное, то понимаю – честно заработанные деньги так не раздают. То есть – при удачном раскладе за эти деньги искать будут очень тихо и медленно, без эмоций и милиции. Я влез к ним в сетку, просканировал кое–что, прикинул… Ребята здорово помогали с проникновением, а Жанна просчитала вероятности нахождения крупных сумм в самом банке и на его счетах и пришла к выводу, что денег там – не то, что на четверых, на тысячу человек хватит. Я даже пару раз в банк заходил – доллары менял. Посмотрел, как там внутри и понял – временное все это, лишь бы деньги отмыть. Правда очень большие деньги быстро не отмоешь, но они торопились, явно торопились… Ремонт у них был так себе, косметика одна, лишь бы дыры заделать. Вывеска, правда, яркая, но без этого никак. Реклама по всему городу – да ты должен помнить…
Петр кивнул – он действительно помнил рекламную кампанию, охватившую город в те времена; население города жило с тех пор в кредит, и собиралось это делать еще долгое время. Банк наделял всех деньгами за небольшой процент, делал все демократично и быстро, не требуя особых гарантий, справок и документов. Это подкупало людей; они брали деньги, брали охотно – когда еще что–то подобное появится в их краю. Другие банки, которые до этого были опорой денежных мешков и бюджета города, заинтересовались происходящим, но после ряда взрывов машин и стрельбы в ночных переулках прекратили свою антирекламную кампанию и приняли условия игры. Они лишились большинства своих вкладчиков, потеряли сотни тысяч, если не миллионы, рублей, притаились и ждали. Похоже, они обладали какой–то информацией о сроках существования банка–конкурента; стиснув зубы от злости и зависти, они потихоньку смотрели из своих окон на противника и замышляли в своих сердцах недоброе…
— …Мы стали готовиться. Неудержимое желание пройтись по чужим счетам бульдозером. Тебе это должно быть знакомо… — Фома, казалось, трезвел на глазах. Речь стала более четкой, он смотрел прямо на Петра, а не блуждал взглядом по углам комнаты. — Я тоже хорошо помню это ощущение – волнующее, распирающее чувство силы и безнаказанности. Правда, я всегда себя контролировал; боялся сорваться в эту самую безнаказанность и поверить в нее. Но жизнь всегда подталкивала меня к мысли о том, что я, как Раскольников – право имею. И в качестве той старушки, которую надо было убить, я выбрал этот самый банк.
Иваныч откинулся на спинку дивана и закинул ногу на ногу. Чувствовалось, что сегодня можно будет получить ответы на многие вопросы. Фомин всегда отличался либо максимальной скрытностью, либо предельной откровенностью – в зависимости от ситуации и расположения к людям, которые его окружали. Похоже, тот парень, что был здесь перед Петром, не стал даже пытаться вызвать Фому на откровенность – просто вывалил на него навязанные группой хакеров мнения и пожелания и с чувством глубокого удовлетворения ушел. Глупец – он даже не пытался понять происходящее…
— То есть – ты хочешь сказать, что к деньгам, которые ты хотел получить, примешивалось еще и что–то спортивное? То самое, что ты всегда пытался пресекать в нас? Неужели – азарт?
