— Да говори уже прямо, — вслух сказал Тушин. – Надоело тебе слушать все эти крики и видеть все эти слезы. Надоело. Хотя – неужели на новом месте этих слез стало меньше?
По сути дела, ответ был положительный. Меньше. Причем реально меньше. Да и были эти слезы какими–то уравновешенными, что ли. Сам Тушин старался их не замечать, считая все это издержками профессии, к людям не выходил, ничего никогда не рассказывал, решаясь на разговоры только в крайних случаях. Для этого у него были подчиненные, которые умели хорошо и складно объяснять, что да как.
Петр Михайлович аккуратно вел машину по ярко освещенным улицам ночного города и вспоминал свою молодость на «Скорой». Вспоминал коллег, фельдшеров, водителей; он помнил каждую машину, на которой совершал свои выезды сутки через трое, а иногда и чаще; он и сейчас мог найти такие районы города, о которых имели довольно слабое представление даже таксисты. Помнил каждую смерть и каждого спасенного… Хотя вряд ли – скорее всего, он лукавил. Невозможно помнить столько людей, которых ты доставил в центральную клиническую больницу, ногами открывая дверь в приемное отделение. Невозможно помнить свое кладбище – можно только вспоминать отдельные холмики на нем, отметки о прожитых годах. Они пили почти всегда молча, умалчивая о том, о чем думали – хотя их вечеринки порой бывали крайне шумными, пока кто–нибудь не начинал говорить о работе. И тогда чья–нибудь жена тихо кивала таким же, как она – терпеливо ждущим, когда все кончится. И все мирно кончалось, все расползались по своим норам до следующей смены.
Но в какой–то момент все сломалось и покатилось к черту. Тушин вдруг понял, что кроме цинизма и наплевательского отношения к смерти, в его душе не осталось ничего. Ничего, что могло бы удержать его от морального разложения на работе. Несколько раз он достаточно равнодушно провожал в последний путь людей прямо на носилках внутри машины – а потом узнавал, что они чьи–то родственники, знакомые, друзья. Его это перестало задевать – так, как задевало раньше, в институте, а потом в первые годы работы.
И он ушел. Ушел, удивив всех своих коллег – мало кто решался на такой поступок. Ушел, сидел полгода дома, осмысливая свой внутренний статус. Жена молчала, терпеливо ожидая, когда к ее грошовой зарплате учителя добавится хоть что–то. И когда это «что–то» добавилось – собрала вещи и ушла к матери.
Конечно же, он нашел работу. Конечно же, он не смог уйти из медицины. Просто медицина бывает разная. Жена не поняла.
Он ушел из мира живых. Он стал патологоанатомом. Ему удалось возглавить патологоанатомическое бюро – правда, опыта работы у него было немного, но должность была больше административная, хозяйственная. Он пошел на нее едва ли не с радостью – так ему претило видеть сам процесс умирания, что он был готов оказаться по любую его сторону. Выбрал сторону смерти. С живыми он был не в состоянии продуктивно общаться – не было ни желания, ни терпения. Бессмыслица получалась; он даже не мог толком проконсультировать соседей по подъезду – они раздражали его, как раздражает пяточная шпора. Глупо, больно – и ничего не поделаешь.
В мире смерти все оказалось проще – люди плакали меньше. Он погрузился в пучину свидетельств о смерти, хозяйственную волокиту, ремонт холодильников, работу со студентами, отдавшими себя судебной медицине. Сам понемногу читал специальную литературу, пытался вскрывать – благо, бог силой не обидел. Вначале под руководством опытных коллег, потом сам – что попроще. Про себя называл свое бюро, ставшее ему вторым домом – «Бюро грустных услуг». По городу как грибы после дождя расползались всякие «Валькирии», «Тихие обители», «Обелиски» — Тушин не хотел опускаться до подобного уровня. Никаких названий. Никаких акционерных обществ. «Нельзя наживаться на смерти» – в этой фразе встречаются два слова, которые не могут существовать вместе. Он закрывал глаза на то, что его товарищи по работе берут деньги. Сам не брал. Во–первых, он не был профессионалом – а, следовательно, мог взять деньги за ошибку. Во–вторых – смотри выше.
Иногда он задумывался – есть ли на свете причина, которая заставила бы его принять деньги за свою работу. Болезнь близких; безвыходное положение вроде пожара, унесшего все, что ты нажил; обыкновенная внезапно проснувшаяся человеческая корысть. Факторов было много, но ни один не доставал до Тушина. Он тащил на себе «Бюро грустных услуг» за обыкновенную зарплату, чем снискал небывалое к себе уважение. Одни врачи помогали ему на вскрытиях, другие втихую исправляли его ляпсусы в надиктованных протоколах, третьи просто не забывали угостить его чашкой кофе. Уважали его все. Не все понимали…
