Он явно не мог исчезнуть так быстро – большегрузная машина с огромным контейнером. Не мог, и все. И тем не менее – его не было…
Венечка Смирнов всегда подавал надежды – всю жизнь, сколько себя знал. Для него «подавать надежды» означало то же самое, что для какого–нибудь ученика сантехника «подавать ключи». Его надеждами питался не он сам, а те, кто его окружал – коллеги и соратники.
В его тусклом свете молодого дарования выросли и ушли в большую жизнь уже несколько достаточно крупных бездельников, против которых оказался бессилен Тушин с его чистой душой, не способной к конфликтам с бездарностью. Он же сам продолжал оставаться для заведующего светом в окошке, оказавшись не способным к написанию даже самой обычной кандидатской.
Работая, как вол, он наравне с Тушиным тащил все, что только можно, ковыряясь в дерьме, приставляя отрубленные головы к телам, разыскивая на истлевшей одежде следы от ножа и пули – и так уже четыре года после института. Закончив с отличием и получив «красный диплом», он, сам того не ожидая, оказался там, где был и по сей день. Многие считали его просто дурачком – для него же быть с самим Тушиным означало добиться в этой жизни практически всего. Авторитет начальства был высок – и хотя Вениамин довольно быстро понял, что как судебник и патологоанатом Тушин пока еще далек от совершенства, но человеческие качества у него всегда были на высоте.
Смирнов знал, что за глаза их с Тушиным называли «Чай вдвоем» — они частенько задерживались на работе допоздна за чашкой чая (практически никогда за рюмкой горячительного). Одному из них было некуда спешить УЖЕ, другому – ЕЩЕ. Венечка не обзавелся семьей в свои двадцать шесть лет, с большим трудом представляя себе, как будет знакомиться со своей будущей женой. «А чем вы занимаетесь?» — «Да так, трупы вскрываю…» Тушин много раз пытался его переубедить в том, что обязательно найдется кто–то, кто будет дьявольски заинтересован его профессией (при этом не забывая о собственной жене – полной противоположности данных заверений). Смирнов выслушивал его внимательно, как отца, потом наливал еще чаю, доставал из вазочки конфету и погружался в свои мысли.
И никто, даже самый проницательный его друг Петр Михайлович Тушин, понятия не имел в эти мгновенья, о чем же думает молодой специалист. А думал Венечка Смирнов об удаче.
О синей птице.
И мечталось ему в эти минуты совершить какое–нибудь открытие, которое перевернет все взгляды в медицине – на жизнь, на смерть, на строение человека, на его мысли и чувства. Это должно было быть такое открытие, за которое не обязательно давать Нобелевскую премию – но пусть запомнят Венечку Смирнова В ВЕКАХ. Вот такой он был корыстный в своих мыслях.
А потом вновь начиналась работа, и он погружался в нее с головой, забывая об открытиях и врачебных подвигах – просто у каждого из нас есть своя мечта; и в краткие моменты отдыха Смирнов предавался этим достаточно безобидным мыслям.
Сегодня его мечта готова была материализоваться.
Когда он пришел на работу в ночную смену, он еще и понятия не имел о том, что работа, которая свалится ему сегодня на голову, будет необычной. Все как всегда – он зашел в раздевалку, сменил свой строгий костюм на халат, проверил в кармане перчатки и «Паркер», мазнул под носом ароматизатором и вышел в секционный зал.
Работа в тот момент стояла. Прямо перед носом — пара тел на каталках из морга городской больницы. Инфаркты. Фигня. Перевел глаза направо – в углу черный мешок с «молнией». На нем – только маркировка с места обнаружения. Значит, еще не тронули. Жаль, почему–то именно сегодня не хотелось быть «рыбаком».
Уходящий с дневной смены Бобровский подошел, похлопал по плечу:
— Смотри, червячки свежие.. На рыбалку не собираешься? – и, рассмеявшись, направился в раздевалку. Смирнов попытался улыбнуться; это у него плохо получилось.
— Ну, в порядке поступления, или как? – спросил он себя. – Может, есть какие–то личные пристрастия?
Пристрастий не оказалось. Заглянул в журнал, отметил, кто в каком порядке поступал; пара санитаров перекинули деда с ближайшей каталки на секционный стол, подложили под шею и плечи деревянный брусок. Голова глухо стукнулась о каменную столешницу.
Лаборантка заняла свое место за столом, положив перед собой фотоаппарат и несколько пустых майонезных баночек. Смирнов коротко кивнул и принялся диктовать ей – все по протоколу.
Спустя минут двадцать, может, двадцать пять, когда выпотрошенное сердце было взвешено на весах и разрезано, когда участок некроза в нем был выявлен и диагноз подтвержден, когда оставалось только лишь зашить тело – дверь в секционный зал внезапно распахнулась.
Ее открыли ударом ноги.
Венечка машинально поднял руки – как хирург за операционным столом, которого отвлекли от работы непрошенные гости. В зал стремительно ворвались несколько человек в милицейской форме; в пяти шагах от двери они замерли, оглядываясь.
