Дорога стала практически пустынной, скучной и однообразной. Тушин включил радио, пытался вслушаться в трепотню неспящих ди–джеев – разговор у них явно не клеился, чьи–то телефонные звонки все время обрывались, они нервничали, пытались шутить, причем пару раз довольно удачно, но на общем фоне Тушин даже не улыбнулся. Они словно чувствовали, что сейчас их слушает человек, едущий на встречу со смертью – пусть не со своей, но все–таки… Петр Михайлович покачал головой; не хватало только дождика для полного счастья, чтобы ветер кидал листья пригоршнями в лобовое стекло, и они прилипали бы, и только «дворники» были в силах сгрести их вбок, расшвыривая по дороге.
И, конечно же, дождь пошел. Несильный такой, еле заметный; в свете фар встречным автомобилей Тушин вдруг заметил, что стекла машины засверкали мелкими точками. Он хмыкнул сам себе, поздравляя за прозорливость; потом прикрыл маленькую щель в окне двери, через которую хотел покурить, включил печку. Спустя минуту вспомнил, что так и не разобрался с режимами обогрева – постоянно путаясь в клавишах кондиционера, он опять включил что–то не то, окна стремительно покрывались туманом, настолько плотным, что он машинально протянул руку перед собой и протер ладонью лобовое стекло. В получившийся квадратик он с трудом различал, что же происходит на дороге.
Мелькнули сбоку и пропали где–то вдали красные габариты обогнавшей его машины. Брызнул в глаза светоотражатель на знаке «Крутой поворот». Пронеслись мимо несколько полосатых столбиков и длинный отбойник вдоль какого–то забора из красного кирпича. Знакомые ориентиры были сейчас размытыми, нечеткими, появлялись внезапно и так же внезапно исчезали. Тушин немного занервничал, напрягся. Руки на руле быстро вспотели; пришла мысль о том, что давно уже пора сбросить скорость, остановиться, взять тряпку из кармана на двери и, как нормальный человек…
Из темноты вырос, как исполинский гриб, стоящий на обочине «дальнобойщик», не обозначенный огнями. Водитель, остановившийся на ночь в отсутствие кемпинга. Машина, в десять раз выше и в сто раз тяжелее «Ауди». Контейнер, не поместившийся целиком на обочине, выпирал на трассу, как грыжа.
Тушин едва успел увидеть отблеск, отразившийся от габаритного огня. Он рванул рулем так, как уворачиваются от летящего в лицо камня – сам наклонился за рулем, будто пытался спрятаться за приборную доску.
Машина была послушна, проявив все качества, присущие высшему европейскому классу. Занос был коротким, покрышки слегка взвизгнули на влажной, еще не намокнувшей основательно дороге. Перед глазами промелькнули штрихи разделительной полосы, очередная порция листвы метнулась на капот. Каким–то десятым чувством поняв, что от удара он ушел, Тушин дал по тормозам, даже не пытаясь вернуть машину на прежнюю траекторию. Его кинуло на руль; все, чего он ждал в это мгновенье – когда же она остановится. Он был бы рад чему угодно – пусть она уткнется в ограничительный столбик, пусть скатится в кювет, пусть это будет дерево или дорожный знак. Просто пусть она остановится…
Тормозной путь был длинным. «Ауди» далеко ушла на полосу встречного движения, скособочившись от торможения с незначительным заносом. В полосу, освещенную фарами, попала противоположная обочина с порванной покрышкой на ней.
— Сто–о-ой! – закричал Тушин и потянул на себя руль, как штурвал самолета. И машина, бросив вперед из–под заблокированных намертво передних колес кубометр земли, замерла. Тишина длилась всего секунду; ошалевший от происшедшего Тушин с трудом приходил в себя, чувствуя, как слабеют руки и начинается жуткое сердцебиение. Он отшатнулся от руля, будто тот был покрыт копошащимися гусеницами – с отвращением и испугом; отодвинулся назад, позабыв, что у машины есть двери.
Потом он закричал. Это была жуткая смесь мата и простого крика, мольбы о помощи и проклятий; ударив несколько раз по рулю и вызвав из недр машины длинный гудок, он, наконец–то, вспомнил, кто всему виной. И тогда он вышел из машины.
Все, что случилось потом, он запомнил на всю жизнь.
Навсегда.
Внезапно налетевший порыв ветра был так силен, что Тушин едва не вывихнул себе плечо, пытаясь удержать открытую дверцу. Пыль, дождевые капли, листва, мусорные пакеты – все это взвилось с обочины, закручиваясь в маленький приземленный смерч; Петра Михайловича качнуло вместе с машиной, которая, как парус, откликнулась на ветер жуткими вибрациями. Воздушная масса, будто живая, пересекла дорогу, оставаясь видимой из–за бликов фар «Ауди» на мокрой листве. Смерч ударил в подножие исполинского тополя метрах в ста–ста пятидесяти от Тушина дальше по трассе.
И огромное, просто гигантское дерево, неожиданно качнувшись, упало поперек дороги, разломившись при ударе пополам, пышные ветви тополя вздрогнули, наполовину обронив листву.
Петр Михайлович не мог произнести ни слова. Он обернулся в ту сторону, где стоял трейлер, заставивший его затормозить, чтобы понять, видел ли водитель все случившееся, и обомлел – ОБОЧИНА БЫЛА ПУСТА. «Дальнобойщика» нигде не было.
