— По крайней мере, мы останемся в живых – если повернемся сейчас и уйдем отсюда, не произнеся ни слова, — в словах пожилого человека чувствовался опыт прожитых лет. – А если откроем рот и поделимся своими планами – нас, скорее всего, пристрелят.
— Не очень верится в подобный расклад, — молодой старался не повышать голос, но высокие нотки невольно срывались с его губ. – Но я придерживаюсь такого же мнения. Если этот человек получит от нас хоть какую–то информацию – мы покойники. Но вы же видите сами – он способен провалить любое мероприятие!
На полу что–то мерзко хрустнуло. Молодой отступил в сторону и увидел под ботинком раздавленные в пыль осколки лампочки; поднял глаза к потолку, разглядел прямо над собой болтающийся на проводе патрон, в нем прикипевший цоколь, разочарованно – в который раз – покачал головой и глубоко вздохнул.
Квартира, в которую они вошли пару минут назад, произвела на них прямо с порога гнетущее впечатление – и это еще мягко сказано. С первых же шагов в коридоре можно было предположить, что она принадлежит человеку пьющему, причем пьющему всерьез и надолго.
Обшарпанные стены со следами былой штукатурки и обоев; банка из–под горошка, пристроенная в качестве пепельницы у входной двери (еще пара таких банок стояли в разных углах той комнаты, что имела право называться большой, но никак не гостиной, поэтому мысль о том, что хозяин выходит курить на лестничную площадку, отпала практически сразу).
Вешалка в углу прихожей была явно холостяцкой – вертикальная стойка с торчащими в разные стороны крючками, на которых были развешаны два выцветших плаща и несколько хозяйственных сумок. Сразу за раскрытой входной дверью по звуку и запаху ощущалось присутствие трясущегося старого холодильника – «ЗИЛ» или «Бирюса», не иначе; никогда не поймешь, это он так работает или стремится выйти из квартиры и сброситься с лестницы вниз, чтобы прекратить свое механическое существование.
Где–то там, где предполагалось быть кухне, бормотало радио – новости жизни, экономики и тому подобной чепухи под периодически вылезающие рекламные ролики. Оттуда же слышалось журчание крана («Не завернутый кран – это же такая пытка…» — «Для соседей особенно…»)
Полное отсутствие ковровых дорожек и им подобного покрытия – лишь обшарпанный паркет с непонятной геометрией. И вдоль всего этого великолепия – две длинные колеи; каждая шириной с велосипедное колесо… По коридору, поворот в кухню, еще две полосы уходят туда, где находился сейчас хозяин квартиры и где был слышен телевизор.
— Инвалидная коляска, — глядя себе под ноги, сказал пожилой. – Я был в курсе…
— Понятно, для чего все те пакеты, что остались в машине. Куча еды ему дороже денег – ведь в магазин выйти целая проблема.
— Совершенно верно. Я все ждал, Михаил, что ты раньше спросишь. Ну, да бог с ним. Надо проходить – похоже, он открыл дверь, и даже сам не понял, кому. Говорить по большей части буду я, ты же понимаешь, что у меня это выйдет гораздо дипломатичней. Внимательно следи за развитием разговора – вполне возможно, он не очень адекватен, может воспринять наш приход как угрозу, как вторжение, как опасность для жизни…
— Все так серьезно с ним, Павел Григорьевич?
— Я – скажу по секрету – читал его историю болезни. Есть еще у меня знакомые такого ранга, что достать для меня документы, составляющие тайны разного рода, не так уж и трудно… Так вот, фабула там еще та… Мне иногда кажется, что все, кто занимается сетью на том уровне, на каком он умеет… или умел, черт его знает… все они потенциальные клиенты психиатрических клиник.
Из комнаты раздался кашель, невнятное бормотание; скрипнули колеса инвалидного кресла. Спустя несколько секунд потянуло дымком.
— Господи, что он курит? – скривился Михаил. – Что за мерзость… Неужели нет ничего поприличнее? Надеюсь, там, в ваших пакетах, есть хотя бы «Парламент»?!
— «Парламент»? Вы с ума сошли… Неужели вы никогда не нюхали этот запах, что стелется сейчас по всей квартире? Я, едва вошел сюда, сразу понял, откуда черпает силы несчастный. Это же марихуана. Конопля. Трава. Ферштейн?
— Натюрлих, — ответил Михаил, продолжая кривить лицо. – Наркота, черт побери. Еще один плюс в мою пользу. Надо уходить отсюда, пока есть гарантия, что он не запомнил наши лица.
— Сомневаюсь, что он запомнит их даже после получасовой беседы, — Павел Григорьевич невесело усмехнулся. – Живые люди – это совсем не то, что ему интересно. Неужели ты раньше никогда не сталкивался с такими, как он, Миша?
— Не приходилось, чего уж греха таить… Потому мне немного не по себе; думаю, это видно невооруженным взглядом. И еще – все это чертовски похоже на что–то, что я уже когда–то видел по телевизору. Или в кинотеатре… Что–то вроде «Блэйда».
— В каком смысле? – Павел Григорьевич явно понимал, о чем говорит Михаил, но хотел услышать его трактовку.
— Ну, типа… Даже слов не хватает. Как вроде одни нехорошие люди пришли к таким же нехорошим – но из этого всего вырастает некий намек на героизм, всесильность, вседозволенность. А корни–то одни – что у тех, что у других.
